Читаем Шулер полностью

Поначалу я не знала, почему я это делаю, но видение его в таком состоянии чем-то привлекало меня. Я помнила пистолет, который он приставил к моей голове, чувства, которые я ощутила от него в той закусочной, и по низу живота скользнула лёгкая волна тошноты. Не такая, какую я чувствовала с головной болью накануне. Вместо этого в моей груди курсировала острая боль, смешивающаяся с каким-то подобием тоски.

Что-то в этом ощущении тревожило меня.

Я потёрла центр груди и нахмурилась, замечая, как напряглось его лицо.

Он отцепил мои наручники от двери где-то в Кресент-Сити, это я помнила.

Случилось это прямо перед тем, как мы пересекли границу с Орегоном. Он где-то остановился, чтобы слить бензин — вероятно, чтобы избежать камер, обязательно установленных на всех заправках. Он также нашёл для нас еду, а для меня — туалет. Мне пришлось смириться с тем, что он стоял рядом, пока я им пользовалась, но хотя бы он послушал меня, когда я сказала, что мне нужно в туалет.

После этого он оставил меня в наручниках, но не приковал к машине.

Однако он закрепил мои лодыжки новой пластиковой стяжкой, убив мою надежду на то, что он оставит мои ноги свободными после того, как срезал первые путы.

Я продолжала наблюдать, как он спит.

Это ощущение боли-тошноты никуда не уходило. Оно углубилось очередной медленной волной, заставляя мою кожу вспыхнуть румянцем, а пульс — ускориться. Боль в моей груди обострилась, я покрылась потом. В следующие несколько секунд ощущение нарастало, достигло пика.

Только потом оно начало спадать.

Я как раз начинала расслабляться, нормально дышать, когда ощутила от него ответную тягу.

Она украдкой скользнула в моем сознании — медленная, чувственная тяга ниже пупка, которая вызвала очередной прилив жара, очередную волну этого дискомфорта. Испытав шок, я стиснула низ живота, затем принялась снова поглаживать то место в центре груди. Когда он не перестал делать то, что делал, моё дыхание сделалось тяжёлым. Я все ещё всматривалась в его лицо, когда он некомфортно поёрзал, опуская руку и кладя её на своё бедро.

Когда это чувство не ослабло, из его горла вырвался тихий звук.

Я ждала и смотрела, проснётся ли он.

Когда он не проснулся, я выдохнула задержанное дыхание.

Выбросив его из головы, я наклонилась вперёд и подёргала путы на своих лодыжках.

Жёсткий пластик уже врезался в мою кожу. Я все равно потянула за кольцо, нащупывая соединяющие части, которые размыкали пластиковый узел. Я повозилась с кончиком, осознав, что туда вставляется ключ, хоть и маленький.

Я открыла бардачок, как можно тише передвигая бумаги и промасленную тряпку, ища что-нибудь острое. Все, что я нашла — это сломанная ручка, из которой вытекали чернила, использованный коробок спичек и такой старый презерватив, что его обёртка потрескалась от жара двигателя. Я ощупала сиденье по кругу, ища любое, обо что можно было перепилить толстый пластик.

— Больно?

Я дёрнулась назад, врезавшись головой в открытую крышку бардачка. Когда я подняла взгляд, потирая голову, его бледные глаза отсвечивали оранжевым в свете гаснущих фонарей.

— Обязательно было пугать меня до усрачки? — рявкнула я.

Он не ответил, но наклонился вперёд и залез рукой в свой задний карман.

Мои глаза проследили за его руками, когда он вытащил прямоугольный кусочек совершенно ровного чёрного металла. Он раскрыл лезвие, прятавшееся внутри. Прежде чем я успела осмыслить присутствие ножа, он наклонился к моим лодыжкам. Та боль и тошнота внезапно усилились.

Приподняв пластик над моей кожей, он разрезал его одним движением.

Я все ещё испытывала облегчение от того, что это давление ушло, когда он убрал жёсткий пластик и позволил ему упасть на пол машины. Сделав это, он пальцем провёл по красной линии на моей лодыжке. Когда он сделал это, боль в моей груди резко усилилась, застав меня врасплох.

Тяжело сглотнув, я отвернулась, усилием воли переводя взгляд в окно.

— Так нормально? — его голос звучал грубовато.

— Ага, — я убрала ноги от его пальцев. — Спасибо.

— Мне стоило снять это, — сказал он.

— Все нормально. Забудь.

Я смотрела, как он наблюдает за мной.

Всматриваясь в его ясные глаза, я невольно вспомнила, кем он являлся.

Даже в раннем подростковом возрасте одним из главных стереотипов о видящих, которые я слышала, являлся тот факт, что у них, ну, проблемы с сексом. Предположительно они рождались с аномально высоким сексуальным влечением. Нас предостерегали об этом даже в школе, говорили, что мужчины-видящие насиловали женщин или манипуляциями склоняли их к сексу, а женщины-видящие не могли ответить отказом, кто бы их ни просил.

Полагаю, я всегда считала это чушью, ну или хотя бы способом отпугнуть девочек от мужчин-видящих.

Глядя на него сейчас, я задавалась вопросами.

Определённо присутствовало нечто странное в нем самом и в моих реакциях на него. Если я чувствовала его сексуальность, то она шла со своеобразным добавочным компонентом.

Чем бы ни являлся этот добавочный компонент, казалось, его там было много.