Если мужчина и замечает, он не говорит.

Я смотрю, как он наклоняется, нащупывая что-то. Затем он шарит над собой, передвигая вещи. Раздаётся внезапное, резкое звяканье ключей. Он наклоняется над штукой перед собой, и я вновь вспоминаю, что это его машина.

Он заводит машину.

Он заводит двигатель в ту же самую секунду.

Двигатель пробуждается к жизни. Это низкий, тяжёлый звук. Какая бы это ни была машина, у неё большой двигатель. Типа, 12-цилиндровый. Может, это даже одна из тех усовершенствованных гоночных машин, которые сейчас распространены — они не совсем легальны для улиц, но их все равно можно увидеть на шоссе.

Но если к ней идут настоящие ключи, должно быть, она старая.

Сейчас с ключами уже не делают.

Страх вновь захлёстывает меня.

— Куда ты меня везёшь? — я буквально рявкаю эти слова. Я даже в своих ушах звучу безумной и беспричинно паникующей.

Очередное молчание.

Я все ещё задыхаюсь, стараясь успокоиться и глядя на него во тьме.

Я собираюсь заговорить снова, когда он нарушает молчание.

— Ты впадаешь в шоковое состояние, — прямо говорит он. Этот низкий, немецкий по звучанию голос вибрирует в моей груди вместе с рёвом 12-цилиндрового двигателя. — Мне придётся тебя вырубить.

Его голос такой спокойный, что я поначалу не осознаю его слов.

Затем внезапно его слова откладываются в сознании. Мои челюсти напрягаются, руки сжимаются в кулаки возле цепочки, удерживавшей меня у двери.

— Что?

Он поворачивается, смотрит на меня. Его глаза остры как осколки стекла.

— Я сожалею, Элисон.

Это последнее, что я помню.

Глава 5

Поездка

Поначалу я не ставила под вопрос движение машины.

Это вроде как успокаивало, хоть я и с трудом могла найти удобное место для рук. Кочка на дороге резко заставила меня открыть глаза. Небо за грязным ветровым стеклом показывало бледно-розовые и золотые предрассветные оттенки, отражавшиеся от поднимавшегося солнца, которое я не видела.

Я каким-то образом пропустила ночь. Всю.

Может, поэтому мне понадобилось так много времени, чтобы хоть что-то вспомнить о том, где я сейчас находилась.

Силуэт статуи святого привлёк мой взгляд. Он был приклеен к панели управления над старомодным FM-приёмником с серебристыми ручками.

Мои глаза переместились влево, встретившись с угловатым профилем, обрамлённым черными волосами, которые липли к бледной шее. Миндалевидные глаза смотрели поверх высоких скул, сосредоточившись на дороге. У него уже проступала лёгкая щетина. Пятнышки знакомой на вид коричневатой субстанции покрывали его рубашку. Ещё больше этого вещества окрашивало его руку и плечо, которое бугрилось под грубой самодельной повязкой.

Почувствовав мой взгляд, он повернулся. Его глаза казались холодными даже в лучах утреннего солнца.

Я попыталась поднять ладонь…

… и движение моей руки резко остановилось.

Я добрую минуту таращилась на наручники прежде, чем реальность отложилась в моем сознании. Затем я посмотрела на свои лодыжки и обнаружила, что они перевязаны жёстким пластиком наподобие тех фиксаторов, которые используют в популярных полицейских реалити-шоу.

Откинувшись назад, я использовала свой вес, чтобы попытаться сдвинуть единственный предмет, на который я, кажется, могла повлиять — а именно пластиковый подлокотник. Когда тот остался прочно прикреплённым к двери, я снова взглянула на мужчину, заметив, как пристально он на меня смотрит.

Я перевела выражение его лица как безразличную озадаченность.

Он не попытался остановить меня, пока я продолжала испытывать границы своей подвижности. Все моё тело болело; я чувствовала себя так, будто у меня похмелье от текилы в сочетании с раскалывающей голову мигренью. Я чувствовала себя слабой, голодной, меня тошнило, голова слегка кружилась. Я также чувствовала себя странно уязвимой, даже под пахнущим собакой одеялом, которое кто-то — наверное, он — набросил на мои ноги и нижнюю часть туловища.

Я все ещё была одета в то же, в чем ходила на работу.

Моё горло болело. Мне безумно хотелось пить. Моя шея затекла от того, что я спала, привалившись к дверце машины. В приступе какой-то размытой паники я подумала о маме. Я снова завозилась с подлокотником на дверце, помедлив лишь тогда, когда головная боль расцвела жарче, заставляя меня замереть.

Я постаралась думать сквозь боль, задаваясь вопросом, сумею ли я воззвать к его здравому смыслу.

— Я тебя слышу, — проинформировал он меня ровным тоном. Он повернулся, уставившись на меня этими стекловидными глазами. — Ты же знаешь это, верно?

Его слова встряхнули меня. Я забыла о немецком акценте.

Я также забыла его слова о том, что он видящий.

Он поёрзал на сиденье, словно ему было некомфортно.

— Не заставляй меня снова тебя вырубать. Я предпочёл бы этого не делать. Нам нужно обсудить кое-какие вещи.

Я посмотрела в окна, подавляя глубинную панику.