Читаем Штиль полностью

За восемь лет я изучила похоронную индустрию до мельчайших деталей: от обращения с трупами, способов придания им эстетичного вида и непосредственно отправления в печь – до бесед с родственниками, ведения документации и курьерской доставки праха. Несмотря на все это, первые несколько недель с тех пор как я заняла кресло директора бюро, принадлежавшее до этого одному единственному человеку в течении целых сорока пяти лет – моей бабушке, – телефонный звонок был для меня настоящим событием: сердце всегда замирало, ладони потели так, что с них капала вода, а дыхание перехватывало.

Этим летом я осмелилась внести некоторые новшества. Поскольку печи для кремации пожирают огромное количество природного газа, выделяя в атмосферу угарный газ, сажу, диоксид серы и крайне токсичную ртуть, мной было принято решение вместо кремации ввести процедуру щелочного гидролиза. Сегодня я приехала в бюро не только для того, чтобы проверить, как продвигается ремонт, но в первую очередь для того, чтобы проконтролировать доставку цистерн с кислотой, но не успела я подъехать к воротам и заглушить двигатель, как зазвонил мой телефон. На том конце приятный мужской голос, рассыпаясь в извинениях, сообщил, что доставка переносится на завтра из-за каких-то задержек на заводе изготовителя.

Я расслабленно стояла, словно загипнотизированная хаотичным танцем пылинок в воздухе и предвкушала, как с понедельника мы снова откроем свои двери для всех живых и мертвых.

Сейчас я понимаю, что в детстве провела здесь слишком много времени для ребенка. «Хватит тут ошиваться», – частенько ворчала Донна. Донна – наш бальзамировщик, блондинка ростом метр восемьдесят один с оливковой кожей.

Как сейчас помню свой первый раз, когда бабушка привела меня к себе на работу: я стояла, склонившись над телом Кима Мэннэрса, пятидесяти восьми лет, скончавшегося от рака легких, гоняя во рту конфету с виноградным вкусом. Его серая кожа была туго натянута, что являлось последствием проникновения бальзамирующей жидкости в кровеносную систему. Свет от лампы отражался в его блестящих ярко-розовых губах, сложенных в гримасу. В конфете была трещинка и я то и дело задевала ее языком, перекатывая от одной щеки к другой, потому что не обращать на нее внимания было выше моих сил. Это все равно что игнорировать то место, где совсем недавно был молочный зуб. Трещинка была чертовски острая и в конце концов я поранила об нее язык. Со злости я разгрызла конфету, от чего часть прилипла к зубам, и я, разглядывая труп, пыталась кончиком языка отодрать карамель от зубов.

Думаете, с тех пор вкус винограда ассоциируется у меня со смертью? Не тут-то было. У моей смерти совсем иной вкус.

А в это время Луиза – моя бабушка и Донна сидели вдвоем за маленьким столиком в углу, слушали тихо играющее радио и обсуждали дела насущные: Донна со стеклянной чашкой синего чая в руках, бабушка с маленькой белой фарфоровой чашечкой кофе, потому что для нее «мотыльковый»[1] чай был все равно что вода из-под крана.

Я очень любила быть здесь. Сидеть с ними в прохладном помещении и вдыхать запах формальдегида, метанола, этанола, фенола и хлорки, окуная шоколадные печенья в обжигающе горячий «мотыльковый» чай, который кроме цвета меня абсолютно ничем не привлекал. Удивительным ароматом он не отличался, вкус его был ненавязчив: с нотками земли и древесины. Но мне очень нравился его синий цвет, который менялся на фиолетовый, если в чай добавить лимон. Донна обожала этот напиток за целебные свойства и всюду вела его активную пропаганду.

Не единожды дома вместо того, чтобы делать домашнюю работу, я так сильно увлекалась каким-нибудь интересным занятием с дедом, что из моей головы напрочь вылетали все мысли об учебе. Поэтому время от времени после школы я стала приходить к бабушке на работу, делала здесь уроки или читала под рок-баллады, доносившиеся из работающего радио. Во-первых, здесь всегда было тихо и спокойно, меня ничто не отвлекало. Донна, увлеченная работой, вообще забывала, что я тут нахожусь.