Читаем Шотландия полностью

В те дни, с приличной работой по подготовке персонала для местных органов власти, можно было рассчитывать, что он наконец угомонится. «Я стал самым настоящим мистером Работа-с-девяти-до-пяти. Возможно, на выходных начну ходить на рэйв. Мой палец больше не лежит на кнопке самоликвидации — но время от времени я им шевелю, просто чтобы не расслабляться. Может, где-то раз в полгода меня начнет крутить, и я буду исчезать на несколько дней в лабиринте мест, о существовании которых в Эдинбурге я и не подозревал, а возвращаться буду другим человеком…»

На вопрос, какие у него сегодня отношения с наркотиками, Уэлш задумчиво молчит целых 15 секунд. «Не могу сказать, что у меня было много личных проблем с наркотиками, — произносит он в конечном счете. — Меня ловили на распространении, не на употреблении. В юности не задумываешься о смерти, просто живешь». Он считает, что лицемерно просто разрешать или запрещать наркотики. Героин, говорит он, всегда вызывает проблемы. Если хотите препарат класса А, попробуйте экстази. «Когда пишешь книгу о чем-то подобном, ощущаешь себя вуайеристом из среднего класса, подглядывающим за людьми, которые по-настоящему страдают. Но вряд ли я таков на самом деле. Если спросить обо мне людей из моего прошлого, они скажут: „Нет, он никогда до такого не доходил“. А другие скажут: „Этот ублюдок куда хуже, чем любой персонаж его книги“».

Известный как «Летучий шотландец», сын полицейского из Килмарнока Грэм Обри установил несколько мировых рекордов в велоспорте, причем его карьера складывалась весьма необычно. Сначала он поразил велосипедное сообщество самодельным велосипедом «Олд фэйтфул», который собрал, в частности, из деталей стиральной машины, а затем принялся демонстрировать нетрадиционную технику езды, на многих состязаниях запрещенную. Международную известность он приобрел в июле 1993 года у когда предпринял безуспешную попытку побить мировой рекорд в часовой гонке на треке, принадлежавший Франческо Мозеру. На следующий день Обри совершил новую попытку.

Помню, как шел сквозь толпу, подобно Бутчу Кэссиди, как надевал шлем и отправился на трек. Я старался по возможности молчать и ни с кем не встречаться взглядом, чтобы сохранить концентрацию. Было почти 9 утра, как мы и договаривались накануне. Я сделал три круга по треку и подкатил к стартеру, который взялся за мое седло, чтобы я не потерял равновесие. В тот миг я не ощущал страха или даже тревоги, руки у меня не потели, дыхание не пресекалось. Вместо этого я чувствовал, что готов к «блицкригу», испытывал высокомерное нетерпение «поскорее начать» и знал, что в этом настроении непременно добьюсь успеха. Вот только мне совершенно не хотелось, чтобы стартер произнес те же самые слова, что и днем раньше. В глубине души я опасался, что рассуждения о величии рекорда или о необходимости правильно дышать прорвут тонкий барьер моей высокомерной агрессии и обернутся ощущением крайнего изнеможения.

Этого следовало избежать любой ценой, и едва стартер раскрыл рот, я его опередил, спросил громко и четко: «Ну что, готов?» Обычно этот вопрос задает сам стартер, так что, должно быть, он несколько растерялся, но быстро пришел в себя и ответил: «Да». Мой настрой был чрезвычайно боевым, я резко стартовал с линии, и это стало неожиданностью для хронометристов, которые замешкались со своими секундомерами.

Я дал себе четыре круга, чтобы войти в нужный ритм, который не смог поймать накануне. Энди — он подбирает статистику — вчера за ужином предложил опираться на чемпионский график Мозера, и я согласился, поскольку это диктовалось здравым смыслом. По этому графику я уже вырвался вперед и постепенно наращивал преимущество; и чем быстрее я катился, тем громче становился гул на трибунах.

Заезд был ничуть не проще предыдущего, и требовалась полная сосредоточенность, чтобы поддерживать темп и ритм. Битва с черной стрелкой превратилась в сражение с самим собой, ведь усталость накапливалась с каждым кругом. Шумовая поддержка группы и болельщиков была громче, чем вчера, люди расположились вдоль всего трека, и я различал отдельные голоса и слова, которые они выкрикивали. Моя жена Энн и ее мама стояли на краю трибуны, и я мог видеть их, а не только слышать, когда проезжал мимо.