Читаем Шопенгауэр полностью

Хотя мы отдаем себе отчет в наших действиях на обоих уровнях – акта и воли, их трудно разделить. Шопенгауэр рассматривает волю как универсальную силу, которая пронизывает собой все феномены. Как индивиды мы лишь крошечные частички этой всеобъемлющей воли. В этом месте аргумент Шопенгауэра наталкивается на очевидное возражение. Мы можем чувствовать в себе присутствие воли, однако многие скорее назовут ее своей индивидуальной силой воли, нежели частью некой вселенской силы. Именно так мы ее ощущаем. И даже те, кто считает волю частью коллективного бессознательного, сочли бы, вероятно, пустой затеей пытаться расширить это коллективное с целью включить в него все то, что у Шопенгауэра объемлет в себе запредельная, трансцендентальная воля – сущность, которая пронизывает всю Вселенную.

Увы, философия не демократический процесс, равно как и наука. Лишь потому, что многие из нас полагают, что Земля – центр Вселенной, это еще не делает нашу планету таковой. Точно так же, поскольку многие воспринимают волю внутри нас как индивидуальную – в отличие от вселенской воли, – это ничуть не опровергает доводов Шопенгауэра. Бесчисленные туманные индивидуальные восприятия порой могут быть опровергнуты лишь одним мощным и ясным восприятием, как, например, это сделал Коперник.

В качестве иллюстрации приведем такой факт. За год до смерти Шопенгауэра появилась научная идея, буквально перевернувшая мир. Идея, которая, как никакая другая, изменила наше восприятие самих себя. В 1859 г. Чарльз Дарвин опубликовал книгу под названием «Происхождение видов», в которой показал, что все живые существа развились в соответствии с принципом «выживает сильнейший». Многие глубокие учения не выдержали появления этой идеи. Религия, философия, культура, сама цивилизация – все они ощутили на себе холодное дыхание совершенно новой вселенной, которой человечество раньше даже себе не представляло. Вид Homo sapiens – любимчик Бога, венец творения – неожиданно лишился своего возвышенного статуса, будучи сведенным к случайному продукту эволюции. Эта революционная идея так или иначе затронула буквально все, включая науку, которая была вынуждена пересмотреть свои основы. Даже математика не избежала влияния этой идеи.

Пожалуй, самую поэтически глубокую и удовлетворительную философскую концепцию математики создали арабы примерно в VIII в. Согласно их точке зрения, понять математику – значит понять замысел Бога. (Спустя тысячу лет такую же мысль высказал Ньютон.) Отсутствие творящего Бога в мире эволюции предполагало его отсутствие и в математике. Но если это так, то где тогда на самом деле существует математика? Существует ли она в мире или же только в умах математиков? Или это наш способ восприятия мира, наше наложение на недифференцированный поток нашего опыта? Или же 2+2=4 верно и тогда, когда нет человеческого ума, способного это понять? В каком смысле математика верна, если нет такой вещи, как числа? И «ждут» ли математические истины, когда мы их откроем, или же это мы сами создаем их из простейших аксиом и определений, которые опять-таки сотворили мы сами? Философы и математики до сих пор спорят по этому поводу.

Во многих отношениях бедственное положение математики стало символом положения любого знания в новой эволюционной эре. Ничто больше не имело внешней божественной гарантии. Ничто уже не будет таким, как прежде, в этом дивном новом научном мире[8]. Додарвиновский способ мышления оказался разрушенным: философия Шопенгауэра, возможно, была единственной, которая благодаря учению Дарвина стала только глубже.

Я вполне могу представить себе, что внутри меня действует некая воля, воля к выживанию, которая пронизывает собой все мои действия даже тогда, когда я об этом не думаю. Но когда я смотрю на весь мир с точки зрения дарвиновского принципа «выживает сильнейший», то у меня появляется возможность понять, что моя индивидуальная воля – это частичное проявление некой вселенской воли. Причем это не просто некое коллективное бессознательное. Некоторые из учеников Шопенгауэра схватились за Дарвина как за подтверждение верности философских взглядов своего учителя.