Читаем Широки врата полностью

«Конечно, если вы, пожалуйста, не хотите на ней жениться», — вежливо предложила Джулия.

«Как он может жениться на ней», — заспорила муттер, — «когда у него в Америке жена уже есть?»

А глава семьи, который говорил довольно хорошо по-английски, сказал: «Там есть место по имени Рино, куда они могут направиться».

Он произнес это так, что звучало: Рейн-о. «Там также мокро, как здесь?» — спросила Джулия, не желая скаламбурить, но желая получить информацию[111].

X

С этими семейными сценами в качестве комедийных интермедий в шекспировской традиции Ланни посещал важные спектакли фестиваля один за другим. Он увидел Фауста в постановке Рейнхардта, также назидательно-аллегорическое представление под названием Имярек, уделив особое внимание актеру, который предоставил своё гостеприимство жене герра Генсманна! Он услышал, как Венский филармонический оркестр исполняет симфонию Мендельсона Реформация, также Четвертую симфонию Брукнера. Он прослушал Дон Жуана с дирижёром Бруно Вальтером, и Фиделио — с Тосканини. В камерном концертном зале он прослушал очень тонкое исполнение Большой сонаты для Хаммерклавира, и узнал, как он мог бы играть на пианино, если бы он когда-либо действительно приложил максимум усилий. Начало важной части адажио представило горе Ланни, потому что Ирма оставила его, и закончилась, как всегда в основных произведениях Бетховена, плачем по всем скорбям, которые тирания и жадность нанесли роду человеческому.

Иногда он брал с собой своих новоиспеченных друзей. Они сидели в летнем дворе резиденции прекрасным теплым вечером и слушали струнный оркестр, играющий Серенады Моцарта. Было темно, тусклый свет был только на пюпитрах музыкантов. Пораженная любовью Густи сидела как можно ближе к Ланни и дрожала от блаженства. Он ничего не мог с этим поделать, кроме как принять всё за биологический феномен, как это делали её родители. Все девушки вели себя так, и все Муттеры или Фатеры должны заставлять их есть, чтобы они не умерли с голода. Ланни сопровождал их всех в кафе и приказывал ей съесть бутерброды с сыром и с салями, и она повиновалась, глядя на него влюбленными бараньими глазами.

Город кишел знаменитостями, и охотники за автографами мелькали тут и там. Сборщики сплетен вострили свои уши. Множество людей попадало в разные ситуации, в плохие и не очень. И это было действительно восхитительно. Все хихикали, когда бурный Тосканини собирался открыть концерт увертюрой к Шёлковой лестнице Россини, но партитура и партии исчезли. Он взял их домой, чтобы сделать необходимые пометки, и они испарились. Пока он играл все другие номера своей программы, в его вилле шли поиски, и, наконец, недостающие бумаги были найдены на дне его бельевой корзины. Его шофер отнес их на кухню, и горничная нашла для них, как она думала, самое безопасное место.

Даже в этот храм муз пробилась грубая политика. Зальцбург стоял за свободу искусства. Город столкнулся с нацистским паровым катком и пришёл в ужас от него. Прежде всего, еврейский вопрос. Уже двенадцатый сезон Макс Рейнхардт ставил здесь свои спектакли, которые завоевали славу во всем мире и привлекали зрителей тысячами. Один из любимых дирижёров Бруно Вальтер был евреем. Также, Тосканини отказался дирижировать в Байройте в знак протеста против нацистского вмешательства в дела искусства. Музыка Мендельсона была запрещена в Германии, и маэстро возродил давно заброшенную симфонию Реформация, и исполнил её здесь несколько раз с оглушительным успехом. В ответ, Гитлер ввел плату за визу в тысячу марок, что сделало невозможным для немецких артистов и туристов посетить фестиваль. Остальная Европа отреагировала и сделала невозможным найти места в гостиницах города.

Это была война, и жители Зальцбурга вздрагивали от ужаса каждый раз, когда они думали об этом. А там, в горах жил людоед, глядевший на них сверху вниз. Прошлым летом он убил их канцлера Дольфуса, и что он будет делать этим летом? Шли серьезные разговоры о закрытии фестиваля. Но, Gottes Namen, что тогда Перглеры и тысячи других семей ели бы в течение зимы? Как они прожили бы без искусства? Каждый раз, когда гремел гром, они дрожали в своих постелях, думая, что людоед установил пушки на новой дороге, которую он построил, и собирается превратить их крошечный исторический город в руины и пепел.