В конце концов я доехал до угла, и нужно было поворачивать обратно. Тут нет ничего приятного, когда приходится поворачивать в первый раз самому, да и шансов на успех почти никаких. Уверенность в своих силах быстро убывает, появляются всякие предчувствия, каждый мускул застывает от напряжения, и начинаешь осторожно описывать кривую. Но нервы шалят и полны электрических искр, и кривая живехонько превращается в опасные для жизни зигзаги. Вдруг стальной конь закусывает удила и, взбесившись, лезет на тротуар, несмотря на все мольбы седока и все старания свернуть на мостовую; сердце у вас замирает, дыхание прерывается, ноги цепенеют, а велосипед все ближе и ближе к тротуару. Наступает решительный момент, последняя возможность спастись. Конечно, тут все инструкции разом вылетают из голову, и вы поворачиваете колесо от тротуара, когда нужно повернуть к тротуару, — и растягиваетесь во весь рост на этом негостеприимном, закованном в гранит берегу. Такое уж мое счастье: все это я испытал на себе. Я вылез из-под неуязвимой машины и уселся на тротуар считать синяки.

Потом я пустился в обратный путь. Тут я заметил воз с капустой, тащившийся мне навстречу. Если чего-нибудь не хватало, чтоб довести до совершенства мое искусство управлять велосипедом, так именно этого. Фермер с возом занимал середину улицы, и с каждой стороны воза оставалось каких-нибудь четырнадцать-пятнадцать футов свободного места. Окликнуть его я не мог — начинающему нельзя кричать: как только он откроет рот, он погиб; все его внимание должно принадлежать велосипеду. Но в эту страшную минуту мальчишка пришел мне на выручку, и на сей раз я был ему премного обязан. Он зорко следил за порывистыми и вдохновенными движениями моей машины и соответственно извещал фермера:

— Налево! Сворачивай налево, а не то этот осел тебя переедет!

Фермер начал сворачивать.

— Нет, нет, направо! Стой! Не туда! Налево! Направо! Налево. Право, лево, пра… Стой, где стоишь, не то тут тебе и крышка!

Тут я как раз заехал подветренной лошади в корму и свалился вместе с машиной. Я сказал:

— Черт полосатый, что ж ты, не видел, что ли, что я еду?

— Видеть-то я видел, только почем же я знал, в какую сторону вы едете! Кто ж это мог знать, скажите, пожалуйста! Сами-то вы разве знали, куда едете? Что же я мог поделать?

Это было отчасти верно, и я великодушно с ним согласился. Я сказал, что, конечно, он виноват столько же, сколько и я сам.

Через пять дней я до того наловчился, что мальчишка уже не мог за мной угнаться. Ему пришлось опять влезть на забор и издали смотреть, как я падаю.

В одном конце улицы было несколько невысоких каменных ступенек на расстоянии ярда одна от другой. От них я, пожалуй, пострадал больше всего, если не говорить о собаках. Мне говорили, что даже первоклассному спортсмену не удается переехать собаку: она всегда увернется с дороги. Пожалуй, это и верно; только, мне кажется, он именно потому не может переехать собаку, что старается это сделать. Я вовсе не старался переехать собаку. Однако все собаки, которые мне встречались, попадали под мой велосипед. Тут, конечно, разница немалая. Если вы стараетесь переехать собаку, она сумеет увернуться, но, если вы хотите объехать ее, она не сумеет верно рассчитать и отскочит не в ту сторону, в какую следует. Так всегда и случалось со мной. Я наезжал на всех собак, которые приходили глядеть, как я катаюсь. Им всем нравилось на меня глядеть, потому что у нас по соседству редко что-нибудь случается интересное для собак. Немало времени я потратил, обучаясь объезжать собак стороной, однако выучился даже и этому.

Теперь я еду, куда хочу, и как-нибудь поймаю этого мальчишку и перееду его, если он не исправится.

Купите себе велосипед. Не пожалеете, если останетесь живы.

Перевод с английского Н. Дарузес.

Петер Карваш

ПОУЧИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ О КУЛЬТУРНИКЕ-СУХАРЕ

Само собой разумеется, поездка на неделю в Татры — дело восхитительное, связанное с неисчислимыми удовольствиями и наслаждениями. Я представлял себе, как буду лежать в шезлонге средь моря озона, как буду бродить по живописным долинам и козьим тропинкам над сказочной страной, ослепительной и искрящейся, как буду закалять свой организм «по линии физкультуры» и как, наконец, смогу всласть позаниматься в свободные вечера, полные уюта и размышлений.

С такими представлениями я сел в поезд и некоторое время спустя выскочил из автобуса перед красивым домом с многочисленными балконами и лозунгами. Лозунгов было, пожалуй, чуть больше, чем балконов.

Мне дали прекрасную комнату с видом на горы; сердце мое так и подпрыгнуло, — если бы я был поэтом, то написал бы сонет. Впоследствии мне пришлось написать его независимо от того, что я не был поэтом. Все началось тут же, за завтраком.