– Вы с Дэвидом так увлеклись разговором, что Ари все время подходила к нам с Прю и спрашивала, где что найти, – вспоминаю я. – А мы сами толком ничего не знали, но я так старался ей помочь. Притворялся сведущим, настоящим экспертом по винилу, потому что… – Я замолкаю, мои щеки розовеют.

Потому что хотел произвести на нее впечатление. Хотел произвести впечатление на ту жизнерадостную, эксцентричную, влюбленную в музыку девочку, которая появилась в магазине моих родителей, как неожиданный лучик солнца.

Голос папы звучит негромко.

– Верно. Вы сразу же нашли общий язык, не так ли? Я совсем забыл об этом.

Я слабо улыбаюсь.

– Почему у нас так тихо? Пластинка что, уже до конца доиграла?

Я меняю пластинку на проигрывателе, но мои мысли все еще устремлены к той первой встрече с Ари. Как же мне хотелось найти предлог, чтобы продолжать говорить с ней. Как же мне было жаль, когда час спустя она ушла со стопкой альбомов в руках.

И только позже, лежа ночью в постели и думая о девочке с ослепительной улыбкой, я почувствовал себя виноватым. К тому времени я уже давно поклялся в вечной преданности Майе Ливингстон. И был уверен, что мы с ней – родственные души. Разве я настолько непостоянный, что мое сердце может запросто потревожить любая симпатичная незнакомка?

Вот тогда-то я и решил удвоить усилия. Чтобы доказать Майе свою верность, свою безусловную любовь. Я дал себе установку не сомневаться. Не слушать сердце, трепещущее всякий раз, когда Ари заходит в магазин. Гнать прочь мятежные чувства и больше никогда им не поддаваться.

Так я и поступил, и преуспел настолько, что совсем забыл о том головокружительном вихре эмоций, который охватывал меня каждый раз, когда я видел Ари. Она заходила к нам в магазин все чаще, и притворяться равнодушным становилось все легче. Когда я, Ари и Прю закономерно подружились и стали проводить время вместе, я постепенно укрепился в мысли, что ничего, кроме дружбы, никогда и не хотел. И никогда не мечтал о большем.

Я хранил верность Майе – девушке, от которой не ждал взаимности, – и мне было легче погрузиться в безответную любовь, чем позволить себе желать чего-то другого. Чего-то, что несет в себе риск, что меня отвергнут и разобьют мне сердце. В общем, чего-то… настоящего.

Я почти на автомате ставлю новую пластинку на диск проигрывателя. Щелкаю переключателем. Опускаю иглу.

Впрочем, я почти не слышу музыки. Даже не знаю, какую пластинку только что схватил с верха стопки. Я слишком погружен в свои мысли. И ошарашен невероятным осознанием.

Итак, класс. Что мы узнали на этом уроке?

Что, по-видимому, я – самый рассеянный безумно влюбленный тупица на всем побережье Фортуна-Бич.

– Куда я дел тот альбом «Город Лондон»?

Я вздрагиваю и поворачиваюсь к отцу. Он упирает руки в бока и, хмурясь, осматривает прилавок: компьютер и клавиатуру, кучу разнообразных товаров, оставшуюся почту, которую нужно отнести в кабинет, коробку с пластинками, ждущими оценки. Смысл его слов доходит до меня не сразу.

– О, он…

Я цепенею; рука зависает на полпути к тому месту, где отец оставил пластинку с сертификатом подлинности.

Там ничего нет.

– Клянусь, он лежал прямо здесь… – Я резко втягиваю воздух. – О нет. Вот черт!

Отец бросает на меня обеспокоенный взгляд.

– Я думаю… думаю, он мог попасть в ту стопку пластинок, которые только что… та женщина…

В глазах отца мелькает болезненное понимание.

– Ее кредитка. Мы можем узнать ее имя…

Я отрицательно качаю головой.

– Она заплатила наличными.

Отец вздрагивает.

Мы долго смотрим друг на друга в жутком молчании. Меня пожирает чувство вины. Альбом исчез. Как и мой волшебный кубик. Альбома «Город Лондон» с автографом больше нет.

Проклятие Ландинтона обрушивается снова.

<p>Глава тридцать первая</p>

Отец сообщает остальным новость о пропаже автографа Пола Маккартни, параллельно обжаривая на гриле сэндвичи с ветчиной и сыром. Вся семья встревожена, но он старается сгладить углы, опуская ту часть истории, из которой выходит, что во всем виноват я.

От папиного великодушия мне становится только хуже.

– Промахи случаются, – говорит он, выставляя на стол блюдо с сэндвичами и рулон бумажных полотенец. – Ничего страшного.

Обмениваясь неуверенными взглядами, домочадцы соглашаются с ним. Действительно, ничего страшного.

Только это неправда. Все гораздо серьезнее, чем они думают. Еще одно доказательство, что удача от меня отвернулась. Еще одно доказательство, что я проклят.

Что, если отныне так будет всегда? Одно несчастье за другим, всю мою жалкую жизнь?

Нет. Нельзя так думать. Должен быть выход из этого порочного круга. Способ разрушить заклятие.

Если бы только я не потерял тот кубик.

– Это пришло тебе по почте, Джуд. – Мама вытирает бумажным полотенцем перепачканные маслом пальцы и, взяв в руки какой-то конверт, передает его мне поверх растущей на тарелке Элли кучи недоеденных хлебных корок.