Читаем Шарлотта Корде полностью

«Французы, вставайте и идите на Париж! Призывая вас в поход, я зову вас не сражаться с парижанами, а защитить нацию от гнета тиранов, защитить единство, объединить Конвент, обеспечить его свободу и убрать меч, занесенный над головами изгнанных депутатов».Под воззванием стояла подпись: «Барбару из Марселя, депутат департамента Буш-дю-Рон в Национальном конвенте, изгнанный силой с того места, куда его определила воля народа».

Именно Барбару стал лидером оппозиции в изгнании. Петион много времени уделял десятилетнему сыну, которого он привез с собой. Бюзо пребывал в постоянной тревоге за госпожу Ролан, и эта тревога лишала его былой силы и энергии. Сочинявший прокламации Луве никогда не претендовал на ведущие роли, ибо считал себя прежде всего писателем. Для депутата же из Марселя политика давно стала делом жизни. Постоянный оратор Конвента, он, сам того не заметив, перенял кое-что от Робеспьера. «Республика не сможет существовать, если не восторжествует добродетель», — подобное высказывание вполне могло прозвучать в устах Неподкупного. Но, в отличие от Робеспьера, Барбару полагал, что добродетель заложена в самой природе человека, и не собирался насаждать ее при помощи гильотины. Живая южная красота Барбару, хотя и несколько потускневшая, по-прежнему привлекала к нему женские взоры, и, по свидетельству современников, несколько аристократок Кана перешли в стан республиканцев исключительно под влиянием чар марсельца. Говорят, у него была интрижка с некой графиней Зелией, скрывшей свое настоящее имя под псевдонимом, и с темноволосой красавицей Анной, которым он посвящал стихи и даже приходил под балкон вздыхать.

Некоторые утверждали, что Шарлотта также не осталась равнодушной к обаятельному депутату. Но в их словах есть основания усомниться: мадемуазель Корде не любила красавчиков. Личные интересы в эти тревожные дни для нее вряд ли существовали. Но ее ненависть к Марату выступления Барбару наверняка укрепили. В то время как в Париже властвовали «чудовища, фурии и убийцы», с балкона Интендантства выступали герои революции. Раньше Шарлотта только читала гневные обвинения в адрес кровожадного триумвира; она, скорее всего, даже не видела его портрета. Марат представлялся ей некой разрушительной стихией, грозящей истребить республиканцев и стать тираном. Теперь же, в речах изгнанников, которых недаром называли кудесниками слова, Марат предстал перед ней в зримом образе чудовища — уродливой головой Горы. «У него в душе проказа; он пьет кровь Франции, чтобы продлить свои отвратительные дни. И если Франция не избавится от этого чудовища, анархия со всеми ее ужасами пожрет детей нации», — говорил Барбару, и перед взором Шарлотты безликая стихия анархии обретала очертания жуткого существа, имя которому Марат. Наверно, чем больше голов требовал Марат во имя спасения Республики, тем меньше видел он людей, с чьих плеч скатывались эти головы. Головы отсекали от ветвистого древа зла, и чем больше их отсекали, тем больше их вырастало. Для Марата враги народа превращались в гигантскую тысячеголовую гидру, для Шарлотты ненавистная тирания и анархия воплотились в облике чудовища Марата. Человек не может уничтожить стихию, но может уничтожить чудовище.

Кто-то считает, что ненависть к Марату (внушенная или подкрепленная Барбару) стала причиной возникновения между Шарлоттой и Барбару чувства, близкого к дружбе. Взаимной симпатии. Некоторые, наоборот, говорят, что жирондисты украдкой посмеивались, глядя на экзальтированную провинциалку в нелепых платьях, являвшуюся как на работу в особняк Интендантства и молча с благоговением взиравшую на народных представителей. Возможно, глядя на Шарлотту, они ностальгически вспоминали мадам Ролан.

Но, несмотря на молодость, блистательный ораторский талант, на поддержку граждан и гражданок, как юных, так и матерей и отцов семейств, готовых идти за защитниками Республики, чтобы освободить столицу от ненавистного Марата и восстановить законность, среди жирондистов не нашлось никого, кто смог бы повести федератов на Париж. Ни епископ Фоше, ни Ларивьер, ни Кюсси, избранные от Кальвадоса, не обладали достаточной энергией для организации сопротивления; среди членов Административного собрания взять на себя руководство мог бы Бугон-Лонгрэ, но и он оказался нерешительным. В результате во главе повстанческой армии оказался участник войны за независимость Соединенных Штатов генерал Феликс Вимпфен, начальником штаба у которого служил маркиз де Пюизе, впоследствии переметнувшийся в лагерь роялистов и возглавивший отряды шуанов[62]. Вимпфена не без основания подозревали в сочувствии монархии, и республиканцы назначили его скрепя сердца. Но иных кандидатур под рукой не оказалось.