Читаем Шара полностью

Мне хотелось крикнуть, оттолкнуть ее, сбежать, но я сделал усилие и остался, надеясь разузнать еще хоть что-то. Мое ерзанье она поняла по-своему и часом позже, когда я начал прощаться и врать о срочной надобности ехать за город, была очень удивлена.

Родик, я ненавижу врать; для меня ложь – губительное занятие. Вранье разжигает меня, делая подверженным лживой склонности.

Начинает казаться, что как только я начну врать, то более не смогу остановиться и погрязну в выдумке и во грехе.

Я никогда не был образцом безгрешности и сейчас не веду праведной жизни, но как только перестаю слышать в себе Бога, то бросаю всё и стараюсь вернуть свет всеми известными религиозными церемониями.

Извини за словоохотливость, но ты должен знать, что было со мной, когда Эстер, опершись на мое колено, подступилась к моей шее так близко, что если бы она умела излучать огонь, то выжгла бы всю мою левую половину.

Дыша коньячным воздухом, подогретым ее пылающей сущностью, она сказала о следующем: графиня родилась во Франции, там же и училась, затем стала женой некого благородного месье, от которого сбежала четыре года назад, поскольку он оказался безжалостным тираном.

Имя Сашиного мужа баронесса не назвала, но при упоминании о нем учащенно задышала, по всей вероятности для того, чтобы я понял всё о исключительном положении и статусе, оправдывающем его бессердечие к жене. Хотя я могу и ошибиться, потому как Моладина характерно вздыхала всё время, пока находилась поблизости, что поначалу меня очень тревожило, ведь ее солидный возраст мог самым неожиданным образом проявиться спонтанным недомоганием. Поначалу я так и подумал, усмотрев в ее частых вздохах сердечный недуг, и уже начал предполагать, как стану объясняться, если баронесса вздумает при мне потерять сознание или того хуже. Признаюсь, мне сделалось страшно – я попросил распахнуть окно, начал обмахиваться веером так, чтобы обратный поток достигал ее шеи и щек, оттенок которых напоминал мне воск, пугая еще больше. Но она начала хохотать и велела перестать беспокоиться, добавив, что моя тревога перед ожидающими нас волнительными моментами – это очень мило, хотя, признаюсь, я так и не понял, что она имела в виду.

Собравшись с духом и отмахнув все мрачные видения относительно ее болезни, я напомнил Эстер о Саше, чем, как мне показалось, ее разозлил.

Супруг Саши оказался лютым извергом и издевался над бедной женщиной несколько лет, пока той не удалось сбежать в Россию. Следом я спросил о матери Александры, о ее внешности и местонахождении. На это баронесса заплакала, да так трепетно и искусно, что я не сразу понял ее уловку. Она стала так жалостлива и нежна, что мне ничего не осталось, кроме как дать ей свой платок.

Баронесса прикоснулась к моей руке со словами: «Илья Александрович, Вы так мужественны и одновременно ласковы! Утрите же мои слезы, а еще лучше успокойте мою душу!»

Я не сразу понял, о чем она толкует, но, когда баронесса взяла мою руку и провела шелковой тканью по своим щекам, а затем опустила ее себе в декольте со словами: «Туда накапало» – сомнений не осталось.

Рука моя онемела, сделалась деревянной, чужой, я весь покрылся необъяснимой лихорадочной мокротой, и, только когда выдернул ее из узких крепких ладошек баронессы с нанизанными на каждый палец сверкающими перстнями, мне сделалось легче, жар отступил и к руке вернулись жизненные силы. Я соврал про платок, сказав, что недавно утирался им сам, а поскольку имею заложенность, то не хотел бы распространять микробы в такие нежные места.

И пока она не сообразила предложить мне свой платок, вернул тему разговора в нужное русло.

Эстер хмурилась, но рассказывала. Так я узнал, что мать Александры десять лет назад почила, но перед кончиной закляла баронессу приглядывать за ее дочерью и заботиться о ней так искренне и сердечно, как это умеет только Эстер.

Вероятно, в молодости Эстер была душевной и только к старости стала ядовитой и капризной, но поручать ей заботу и нравственное воспитание дочери я бы на месте матери Саши не стал. Потому-то всё рассказанное баронессой вызвало у меня большое недоверие.

После того как Моладина представила графиню взыскательному свету Петербурга, та быстро освоилась и стала участвовать в светской жизни.

О графине гуляют самые нахальные слухи. Домыслы так разнообразны, что утверждать что-либо невозможно.

Поговаривают про ее недвусмысленную связь с Ренинским: их часто видят вместе и утверждают, что их объединяет вовсе не дружба. Ты рассказал мне, что Саша – племянница Карла Павловича, но, по моим сведениям, он не имеет ни братьев, ни сестер! На приемах они старательно не замечают друг друга, но, со слов моего приятеля-гуляки Максимушки, их частенько застают на совместных прогулках и за ужинами в ресторанах, а не так давно их видели на спиритическом сеансе у Мадлен.