Читаем Шальные деньги полностью

Оклемался Хорхе на удивление быстро. Там в лесу, когда ЮВе набрел на его измочаленное тело, чилиец сперва вообще не врубался. Какого хуя надо этому эстермальмскому мажору? Грузит какой-то лабудой насчет новых рынков сбыта, развития кокаинового бизнеса. Зовет в дело.

Четверть часа распинался перед измудоханным чилийцем.

Тот почти не слушал.

ЮВе обещал прислать машину, надыбать анальгетики.

Хорхе же твердил: уйди.

ЮВе пошел к дороге.

Хорхе остался один. От малейшего движения тело пронзала дикая боль. Подмораживало. Хорхе хотел забыться. Исчезнуть. Однако настырней боли одолевали вопросы, вертевшиеся в голове. Тронут ли южки Паолу? Вернутся ли за ним? Уехать из Швеции сразу или погодить? Если уезжать, что там ловить? Ни бабла, ни документов, ни связей. Иными словами, шансов выкарабкаться не больше, чем у залупившейся шестерки на зоне.

В лесу смеркалось. Погода портилась. Стволы деревьев почернели. Ветви клонились долу.

В плечах и ногах будто не осталось целой косточки. Спина разламывалась пополам. Рядом с жопой выросла еще одна такая же — доведя до совершенства видимое стремление природы к симметрии. Две руки, две ноги, два глаза, два уха, две ноздри — теперь вот до кучи две жопы.

Хотел уснуть. Куда там!

Холодно.

Прошла вечность: полтора часа, проведенных чилийцем в лесу, пока не вернулся ЮВе. С ним пришел какой-то шкаф, настоящая горилла. Вдвоем подхватили чилийца. Тот чуть не помер от боли, второй раз за четыре часа. Не чума, так холера. Сперва избит до беспамятства сербским отморозком, теперь снесен замертво ливанским бугаем.

На дороге их ждала белая «мазда» с фургоном. В фургоне нашлись носилки на вате. Положили на носилки, стянули фиксирующими ремнями. Чувак, по виду швед (Хорхе тогда принял его за настоящего санитара), дал морфия. Чилиец отключился. Снились ему авоськи со жратвой, ходившие сами по себе.

Остальное помнил отрывками.

Очнулся в холодной комнате. В непонятках. Вроде в безопасности, но стремно — вдруг в больничку свезли? Попасть к лепилам все равно что спалиться — с ходу отправят до родимой хаты на Эстерокер. Вдруг пронизало. Взвыл от боли.

Показался шкаф, тот самый, что вынес его из лесу. На нем водолазка и черные джинсы. Его образина ну никак не вписывалась в образ медбрата. Грубое, суровое лицо. Правая щека исполосована шрамами. При улыбке обнажался верхний ряд зубов, среди которых ярко поблескивал один золотой. Наверное, именно из-за него и сложилось окончательное мнение: слыханное ли дело, чтоб шведский медперсонал форсил золотыми фиксами?

Шкаф, звали его Фахди, вдруг оскалился:

— Аллаху акбар, живой!

Прошло несколько дней. Очнулся. Кто-то заботливо поставил компресс на больную руку, рука была болотного цвета. На руке и левой ляжке со ссадин начала отваливаться корка. Дело шло на поправку. Уже можно считать, что отлуплен не до посинения, а только до позеленения.

Пацан, ставивший компрессы на руку, представился Петтером и добавил: «Ты оклемаешься, чувак!» Хорхе бессильно уронил руку на кровать. Тогда Петтер взял стакан с какой-то красной жидкостью. Из стакана торчала трубочка. Петтер вставил трубочку в рот чилийцу. Тот попробовал. Малиновый компот, что ли?

Петтер вышел. Хорхе глянул на стену перед собой. Опущенные шторы. Интересно, есть ли за ними окошко? Попытался поворочать головой. Скорчился от боли.

Больше не дергался, лежал тихо. Уснул.

Ловил глюки под морфием: вот они с Паолой бредут какой-то темной дорожкой. Вдоль дорожки идет высокий каменный забор, покрытый зеленым мхом. Кое-где дорожку освещают лучи прожекторов. Асфальт мякнет под ногами. Хорхе шлепает по нему, оставляя глубокие следы в теплой зернистой гуще. Мысли Хорхе: а вдруг сейчас бежать, с какой скоростью стартану? Сестра вдруг поворачивается к нему: «Мой принц, а давай сыграем в войнушку?» Хорхе силится вытащить из асфальта ногу. Та вязнет. Асфальт намертво цепляется к ней. Чернющий, уродливый. Колодкой висит на ноге.

Проходит несколько ночей. Паола играет в резиночки. Две веревки, скрученные из простыней. В них впряглись две подружки Паолы, сама Паола прыгает. Сестре восемь лет. Хорхе подбегает к резиночке. Спотыкается. Падает. Откуда ни возьмись на полу возникает синий мат, как в секторе для прыгунов. Хорхе падает на мягкое. Катится. А подняться не может. Мат слишком мягкий. Точно зыбучий песок. Хорхе начинает тонуть. Пытается упираться руками, локтями, коленями. Паола хохочет. Подружки тоже. Хорхе рыдает.

Позже: Петтер, парень, ставивший компрессы, сел у его кровати. Сказал, все будет хорошо. Что из Хорхе сделают писаного красавца. Даже еще краше.

А Хорхе был слишком слаб.

Даже не поинтересовался, что они собираются с ним делать.

Просто отвернулся. Закрыл глаза.

Инстинктивно почувствовал, как кто-то приблизился к его лицу.

Незнакомец (этого он прежде не видел) склонился над ним и помазал нос какой-то дрянью.

Вдруг адская боль.

Вопль.

Будто напрочь срезали нос.

Хорхе подскочил.

Незнакомец уложил его обратно.

Дал выпить какого-то раствора.

Хорхе забылся.

Кто-то потряс его:

— Подъем, чувачок! Сколько можно спать?