Читаем Шаг над пропастью полностью

Захлопнув за собой дверь, на секунду застыла на пороге. Из глубины квартиры донесся звериный рев, я кровожадно усмехнулась и скатилась вниз по лестнице.

Антон был в надежных руках.

Антон Серов рассеянно посмотрел на мужичка, с которым его оставила Динара, и перевел глаза на часы.

Куда это она ушла? Вроде за ключом от комнаты… как все долго! Теперь придется разговаривать с этим коммунальным придурком, да еще и выпивать…

Антону иногда случалось выпивать с осветителями, монтажниками и прочим обслуживающим персоналом телестудии. Водку он не любил, пить ее не умел, быстро пьянел и потом маялся тяжелым похмельем. Поэтому перспектива выпивки с соседом бывшей жены ввергла его в уныние. Впрочем, ради собственного ток-шоу он готов был на любые подвиги и жертвы.

А сосед, как назло, оживился, достал из ящика два граненых стакана, зубами содрал с бутылки крышку, наполнил стаканы и, потирая руки, проговорил:

– Ну, Антоша, будь здоров!

Антон пробормотал в ответ что-то невнятное и слегка пригубил из своего стакана.

Виктор одним махом осушил свой и подозрительно взглянул на Антона.

– Ты что же это не пьешь? – проговорил он тихо и напряженно. – Ты что – брезгуешь выпить с простым человеком? Считаешь, блин горелый, что тебе это западло?

– Да ладно тебе, не заводись! – отмахнулся от него Антон.

Виктор не произвел на него серьезного впечатления – тощий, тщедушный мужичок маленького росточка, с жидкими волосиками, кое-как разложенными по большой рахитичной голове. Явно законченный неудачник и хилятик, такого никто всерьез не принимает…

И тихий голос собутыльника ничуть не насторожил Антона.

А зря. Соседи по коммунальной квартире, жена Аня и прочие случайные и неслучайные знакомые Витеньки знали, что предвещает такой голос, и спешили заблаговременно подыскать безопасное укрытие. Причем понадежнее, в идеале – рассчитанное на прямое попадание ядерной бомбы среднего тротилового эквивалента.

– Что?! – проговорил Виктор, медленно поднимаясь с табуретки. – Ты мне сказал – не заводись? Это что же – я, по-твоему, псих? Это ты мне, мне говоришь?

– Да перестань, – поморщился Антон и добавил миролюбивым тоном: – Что ты прямо как мотоцикл с полуоборота… я тебе ничего плохого не сказал! Садись, выпей…

– Я-то выпью. – Витенька торопливо вылил в свой стакан остатки водки, влил ее в глотку, занюхал рукавом, и глаза его начали наливаться кровью. – Я-то выпью, а вот ты, прослойка, еще пожалеешь, что не оказал мне уважения!

– Какая еще слойка? – недоуменно переспросил Антон. – Тебе что – закусить надо?

– Насчет того, чтобы закусить, – этого за мной никогда не бывало! Я сказал не «слойка», а «прослойка»! Я тебя насквозь вижу, кто ты есть! Ты есть гнилая прослойка, иначе эта… как ее… интеллихенция! А я – пролетарий, иначе говоря – гегемон, поэтому ты должен мне по жизни!

Витенька грохнул по столу кулаком – не всерьез, в четверть силы, и продолжил:

– Я двадцать лет на заводе «Северная галоша» галоши штамповал! И, между прочим, исключительно левые, по причине своей необычайно узкой специализации! А что я сейчас временно нахожусь без работы – так это исключительно из-за такого, как ты, интеллихента, инженера Пудельмана, который заместо рабочего человека автомат поставил! Автоматы, они, конечно, тоже нужны, ежели они газированную воду дают или особенно ежели это автомат Калашникова, а галоши штамповать должен исключительно я!

На этом Витька посчитал лирическое отступление законченным и схватил Антона за грудки:

– Ты мне прямо скажи – ты когда-нибудь штамповал левые галоши?

– Нет, – честно ответил Антон и попытался сбросить руки нервного гегемона.

Однако, к его удивлению, руки этого тщедушного мужичонки оказались сильными и твердыми, как будто были отлиты из высокоуглеродистой оружейной стали. На шее гегемона надулись жилы, а глаза налились кровью и едва не вылезали из орбит.

– Значит, ты галоши не штамповал, а на меня голос повышаешь?! – воскликнул он в праведном гневе.

– Да отвяжись ты от меня! – Антон сделал еще одну безуспешную попытку сбросить мозолистые руки гегемона. – Что ты, Виктор, прямо как петух?

– Что?! – Витька разинул рот, едва не лопнув от гнева. – Ты меня петухом обозвал?! Да ты у меня сейчас сам закукарекаешь! Ты у меня так закукарекаешь – на Колыме будет слышно!

Антон запоздало вспомнил, что петух – это особенно оскорбительное блатное ругательство, и испугался.

– Я ничего такого… – забормотал он. – Я не хотел… Тебе, наверное, послышалось…

– Ничего мне не послышалось! – проревел в ответ Витька, сграбастал Антона и принялся колотить его, как боксерскую грушу.

Антон практически не оказывал сопротивления и вообще почти сразу отключился, поэтому Витенька не получил от экзекуции настоящего морального удовлетворения. Он еще несколько минут лупил Антона, напоследок как следует встряхнул его и швырнул, словно ненужную ветошь, в дальний угол возле чугунной плиты. Пнув ногой, плюнул и презрительно проговорил:

– Правильно говорят – гнилая прослойка! Ну прямо вся насквозь совершенно гнилая!