Читаем Сезон дождей полностью

Евсей Наумович не ответил. Но вскоре вернулся, держа в руках конфеты, на коробке которых пластались буквы, похожие на таинственные кабалистические знаки.

– Израильские? А коньяк у меня из Ливана, – проговорил Эрик Михайлович. – Мирное решение Ближневосточного конфликта.

– Если бы! – буркнул Евсей Наумович, выставляя на стол одну рюмку.

– Как понимать? – Эрик Михайлович вскинул брови.

– Я пить не буду. – Евсей Наумович помедлил и добавил: – Голова гудит. Я сегодня вернулся из турпоездки в Израиль.

– Не дури. Выпьем за светлую память Наташи.

– Я пить не буду, – повторил Евсей Наумович.

– Что за блажь, Сейка? – жестко произнес Эрик Михайлович. – Раньше я за тобой этого не замечал.

– Раньше ты вообще меня не замечал, – перебил Евсей Наумович.

При свете лампы над кухонным столом смуглое лицо Эрика Михайловича как-то расплылось. Глубокая продольная морщинка, что делила на две половины высокий лоб, разгладилась.

– Чем закончилась история с несчастным младенцем? – спросил Эрик Михайлович.

– Обошлось, – обронил Евсей Наумович. – Дело закрыли.

– Слава Богу. Зная твою щепетильность в отношении книг, решил, что ты прислал мне Георгия Иванова как прочитанного. А это подарок тебе был.

– Щепетильность? – усмехнулся Евсей Наумович.

– Как же! – воскликнул Эрик Михайлович. – А Рунич?! Ты ему плешь натер с Монтенем.

– Щепетильность, Эрик, у меня не только относительно книг, – Евсей Наумович прикрыл глаза и глухо добавил: – Вот что, Эрик, пей свой коньяк и уходи.

– Не понял! – воскликнул тот с каким-то любопытством.

– Я читал твои письма… Наталье. И, вообще, я многое узнал, Эрик. И пережил это не менее тяжело, чем смерть Наташи. Не хочу ничего выяснять. Хочу, чтобы ты просто ушел.

Воздух кухни стал тяжелым и вязким. Эрик Михайлович стиснул ладони замком, подпер подбородок и устремил на Евсея Наумовича немигающий взгляд серых глаз.

– Она сама шла на это, Евсей. – Стиснутые ладони, казалось, сковывают каждое слово Эрика Михайловича. – Моя вина лишь в том, что я не в силах был противостоять ей. Она была максималистка, Евсей. Она не могла смириться с твоими неудачами.

– Неудачами?! – Евсей Наумович вскинул брови.

– Она тянулась к тебе другому. А ты им не стал. Слинял! Ничего не добился в жизни, – голос Эрика Михайловича крепчал. – Кем ты был? Неудачником! Хотел стать писателем – не стал, сошел с марафона, ни строчки не напечатал. Прости за высокопарность: она хотела гордиться тобой.

– Но я был журналистом, – словно оправдывался Евсей Наумович. – И, вроде, неплохим.

– Ты был средним журналистом, Евсей. В сущности – хроникером. Ты вылезал на теме. Кто сейчас тебя помнит? Ты уже столько лет не востребован, никому не интересен, – Эрик Михайлович вздохнул и добавил: – И, потом, извини, Евсей. Ей надоело сводить концы с концами. Бегать к родителям за подаянием. К родителям, с которыми ты не всегда вел себя уважительно. Наташа давно хотела оставить тебя. Останавливал Андрон. И, между прочим, я! Да, да. Я уговаривал ее не оставлять тебя, не ломать семью. Потому что ты мне был дорог не меньше, чем она.

– Но ты и ее предал, Эрик, – тихо проговорил Евсей Наумович. – Ты предал ее с Зоей.

Эрик Михайлович резко умолк. Отвинтил крышку склянки и, проливая на стол, плеснул коньяк в рюмку. Затем заговорил торопливо, догоняя одну неоконченную фразу другой, то повышая голос до крика, то пришептывая слова. Эрик Михайлович говорил о том, что все это он делал ради Евсея Наумовича. Что в те далекие осенние дни отдыха на Черном море Наталья твердо решила уйти от Евсея к нему, к Эрику. Несмотря на то что и он был увлечен Натальей, Эрик вернулся в Ленинград. Да, он сблизился с Зоей! Но опять же, чтобы сохранить семью Евсея. В расчете, что Зоя как подруга поделится с Натальей и та порвет с Эриком и тем самым сохранит семью. Что, собственно, и произошло. И именно это побудило Наталью уехать в эмиграцию.

– Посуди сам, Евсей, неужели я не нашел бы объекта более привлекательного, чем Зоя, похожая в своих очках на сову. Скажи! Я не прав? Не молчи!

Странная аберрация исказила лицо Эрика, и Евсей Наумович напряг зрение, пытаясь вернуть его ясность.

Вероятно, поднялось давление, отрешенно подумал Евсей Наумович и проговорил:

– В Иерусалиме, в Стене Плача, я оставил записку. Япросил Бога оградить меня от предательства друзей.

– Ко мне это не относится, – Эрик поднял рюмку и посмотрел на коньяк под лучами лампы.

– Ты – подлец, Эрик, – четко произнес Евсей Наумович.

Эрик Михайлович махом осушил рюмку, поставил ее на стол и проговорил спокойно:

– Знал бы ты, Евсеюшка, сколько раз я давал деньги твоей жене, чтобы поддержать вашу семейную жизнь, чтобы Наталья не бегала к своему отцу за подаянием. Ты, Евсей, месяцами жил за мой счет!

Евсей Наумович откинулся на спинку стула. Руки в карманах халата налились тяжестью.

– Ты – подлец, Эрик! – так же четко и негромко повторил Евсей Наумович.

– Перестань меня оскорблять! Ты! Пархатый старик! Эрик Михайлович резко поднялся с места. Склянка опрокинулась. Коньяк пролился на клеенку.

Терпкий запах прояснил сознание Евсея Наумовича.