«Первое: как можно скорее найти Жене сестру Зину.

Второе: помочь Жене не делать ошибки и кляксы и поступить в школу.

Третье: собрать все марки, какие еще годятся наклеивать».

Кира едва успела поставить точку — девочки уже тянули скатерть из-под ее тетради.

Женя все еще стояла в дверях, как завороженная. Вдруг чья-то рука легла ей на плечо. Женя вздрогнула, обернулась и увидела вожатую.

— Ты почему здесь? — громко спросила вожатая.

Женя шопотом ответила:

— Тише… Они меня обсуждают!

— Тебя? — все так же громко продолжала Валя. — Очень хорошо!

И раньше чем Женя успела опомниться, она с шумом распахнула стеклянную дверь пионерской:

— Почему у вас сбор, а я ничего не знаю?

Смущенная Женя остановилась позади Вали. Пионерки окружили ее:

— Мы тебе поможем. Женя!.. Мы все!.. Мы вместе!

Шура подошла к вожатой и стала объяснять, что решили на сборе.

А Женя, окруженная девочками, без конца повторяла:

— Девочки, что вы… спасибо…

— Молодчина, Шура! — сказала вожатая, выслушав ее. — Ты поступила правильно, хорошо придумала.

Шура безнадежно махнула рукой:

— При чем тут я? Это вовсе Лида, это она решила провести сбор. С девочками она говорила, а не я.

Из Звенигорода приехала Мария Михайловна. Девочки побежали к ней, чтобы взять деньги, а Шура с Валей все еще сидели на подоконнике и вполголоса разговаривали.

— Нужно быть повнимательнее, нельзя судить с налету, — говорила вожатая. — Надо понимать, что на душе у девочки. А это нелегко. Но ничего, научишься… И вот что: ты поручила Жене работать в саду — это ты молодец. Помнишь, как она увлеклась, даже развеселилась? Знаешь, труд — великий воспитатель. Это еще Дзержинский говорил. И не только он.

А Шура подумала: все-то Валя знает, обо всем-то она читала!

Мимо пробежала Аля.

— Мы на почтамт! — закричала она. — Шура, пошли!

…В этот день девушка, которая на почтамте продавала открытки, диву далась: к ее окошку то и дело подбегали девочки и покупали адресные карточки.

— Девочки, куда вам так много? — спросила она. — Вы что, глотаете их, что ли?

— Нет, это мы… нам надо… — задыхающимся голосом проговорила Аля. — И это еще не все — наши девочки еще прибегут.

Работа в пионерской шла полным ходом. Девочки писали за всеми столами и столиками:

«1. Фамилия: Максимова. 2 Имя: Зинаида. 3. Отчество: Корнеевна…»

Женя сидела рядом с Лидой и любовалась ее мелким, ровным почерком. А как много карточек уже готово! Сколько ночей просидела бы она над ними!.. И разве она могла бы написать так красиво!..

Эти открытки пойдут во все концы Советского Союза. Их получат в Баку, в Тбилиси, в Ереване, в Комсомольске-на-Амуре, на Камчатке… Пусть же все видят, что открытки эти не простые, что они из Москвы, из детского дома! Майя подбегала то к одной девочке, то к другой.

— Забирай вот эту марку, она редкая! — говорила она, сверкая своими большими черными глазами. — Самую красивую бери, с кремлевской башней!

А поздно ночью, когда весь дом уже давно уснул, Женя и Лида сидели на кровати возле открытого окна, и Женя (хотя Лида ни о чем не спрашивала) рассказала о том, как фашисты убили ее маму. Женя впервые заговорила о своем горе; ей и самой было странно, что она вдруг кому-то изливает всю свою душу. Но она уже не могла остановиться. Она все рассказала — но маме, и о Зине, и о том, как ей тяжело без дяди Саши.

Слезы текли по лицу Жени, но она их не замечала.

Девочки долго молчали. Потом Лида спросила:

— Женя, а где твой папа?

— Папа? Он в Минске на заводе работал. Он сразу на фронт ушел, как война началась. И нам написали — он под Минском в первых боях убит…

Лида прижалась плечом к Жениному плечу. И они снова помолчали.

Понемногу Женя успокоилась. И ей даже легче стало. Так всегда бывает: когда выплачешься, расскажешь о своем горе, оно словно уменьшается.

Глава двадцать вторая. Двадцать семь Зин

Прошел месяц. Теперь чуть ли не каждый день почтальон приносил кипу открыток Максимовой Евгении. Вот и сейчас за дверью знакомый голос произнес нараспев:

— Почта!

Дежурная Женя с грохотом откинула крюк.

— Максимовой Евгении… и еще Максимовой… и это ей. Сегодня, поди, целый десяток наберется.

Женя взяла открытки. От волнения буквы в ее глазах запрыгали. Вот из Ульяновска: «По сведениям… ни в детских домах, ни на усыновлении… не значится». Из Свердловска, Рязани, Иркутска — то же самое. Может, здесь что-нибудь другое? Нет, все то же. Вечно эти жестокие слова: «не значится».

— Женечка, не надо так огорчаться. — Тамара Петровна обняла ее, — Я сама схожу в управление и всё толком узнаю. Я ведь тебе уже обещала. Обязательно схожу.

— Тамара Петровна, пойдемте скорей! Сейчас! — взмолилась Женя.

У завуча было множество неотложных дел — она сегодня в первый раз после долгой болезни пришла к своим девочкам. И все же сразу после обеда она пошла в управление.

Приняла ее худощавая женщина неопределенного возраста, коротко, по-мужски, остриженная. Это и была подполковник милиции Анна Игнатьевна Журавлева.