Постоял Сергеич пару минут, но все-таки путь свой продолжил, только медленно и уже по обочине, чтобы больше никто спешащий столкнуть его с дороги не смог.

Остановился он у толпы человек в пятьдесят, как раз возле дома Айсылу. И машины тут же стояли, а возле машин – куча полицейских в рябой, непонятного цвета форме, поверх которой чернели бронежилеты.

Теперь уже Сергеич понял, что случилось что-то серьезное, и очень ему хотелось узнать что. Но у кого спросить? У татар, которые оживленно о чем-то на своем языке разговаривали? Или у военных, чей родной язык явно русским был?

Дотронулся Сергеич до плеча ближайшего татарина. Тот обернулся.

– А что тут? – спросил пчеловод.

– А тебе что? – удивился татарин. – Нашего убитого привезли.

– Ахтема? – догадался Сергеич.

– Ты его знал?

Пчеловод кивнул.

– Да, его. Вот привезли, где-то в лесу нашли закопанным. Давно убили, – пояснил татарин.

Сергеич нижнюю губу прикусил. Посмотрел на дом Айсылу, в котором все окна светились.

– А полиция зачем приехала? – словно бы и не татарина этого, а самого себя спросил он, от окна гостиной в доме Айсылу взгляда не отрывая.

– Они теперь тут на несколько дней, – голос татарина совсем холодным стал. – Пока не похороним. Боятся!

– А когда похороны?

– Завтра утром, – ответил татарин и, видимо, чтобы не продолжать разговор, отошел к другой группе собравшихся, среди которых и мужчина в белой феске стоял.

Сергеич в другую сторону отошел. Во дворе за закрытыми въездными воротами голубую «ниву» увидел. Прислушался, подумал, что, если хорошо прислушаться, то из дома плач Айсылу услышать возможно будет. Но слишком много посторонних шумов эту тишину наполняло. И моторы машин урчали негромко. Первым стоял полицейский КамАЗ-фургон, его фары били по собравшимся татарам наотмашь агрессивным желто-красным светом. Но собравшиеся на их свет внимания не обращали. Они опустили взгляды на поднятые к небу и к своему лицу ладони рук и зашептали множеством негромких голосов молитву.

Мимо затаившего дыхание Сергеича прошли к собравшимся еще трое. Двое несли деревянные носилки, а третий – сложенное во много раз зеленое то ли покрывало, то ли одеяло.

Сергеичу показалось, что он здесь лишний. И отправился он медленно обратно, но тут услышал за спиной торопливые шаги.

– Подождите! – приказал ему мужской голос на чистом русском.

Пчеловод обернулся и прямо перед собой увидел крепкого мужика в черных брюках и такого же цвета куртке-ветровке.

– Паспорт! – потребовал он.

– А чего? – удивился Сергеич. – У меня в палатке паспорт, спрятан.

– В какой палатке?

– Там, – он показал рукой в сторону виноградников. – Возле пасеки.

– А вы что, пасечник?

– Ну да, только я не местный, я с Донбасса.

– А-а, – протянул мужик, словно уже знал о Сергеиче. – А сюда чего пришли?

– Посмотреть. Сирены услышал.

– Любопытство, значит, – закивал мужик, но взгляд его все равно показался Сергеичу недобрым и неуспокоившимся. – Ну идите, идите к себе! Нечего вам, православному, тут делать!

На ходу пчеловод еще раза два оглянулся, проверяя: не смотрит ли мужик ему в спину. Но тот пропал, а толпа татар сделалась больше.

«Нечего мне, православному, тут делать? – думал, глядя на дорогу под ногами, Сергеич. – В Крыму, что ли, нечего делать? Это как же? Вон и тут, в Албате, церковь же есть! Или нечего с татарами якшаться? Это, что ли, он в виду имел?»

Хмыкнул пасечник, посмотрел на виноградную лозу справа, вдоль которой вела его вверх к пасеке дорога.

Уже на пригорке, с которого он любил Албат рассматривать, остановился он и бросил вниз последний перед сном взгляд. Бросил, да упасть взгляду было некуда. Темнота на месте поселка говорила о том, что электричество снова пропало, превратив Албат в Куйбышево.

54

Ранним утром, умывшись родниковой водой из баклажки, поспешил Сергеич в поселок. Половину дороги топал, ни о чем не думая, кроме грядущих похорон. А уже когда первые дома вблизи увидел, остановился, себя осмотрел. Руками штанины неглаженые отряхнул. Рубашку белую поглубже в брюки заправил. А вот пиджаком своим легким остался недоволен. Его серый цвет не очень подходил к траурной церемонии, но другого пиджака у Сергеича не было, а надевать куртку в такую погоду показалось неуместным. Куртка в багажнике лежала, свернутая и в пластиковом пакете, чтобы сырость и пыль, залетающие в машину через разбитые стекла, не испачкали одежду, которая осенью еще пригодится и должна свой пристойный вид без всяких химчисток и прачечных удерживать.

Уже свернув на улицу, где Айсылу жила, заметил Сергеич выгнанную со двора голубую «ниву». Дальше, за ней, где вчера полицейские машины стояли, теперь только один КамАЗ черный возвышался. Возле него трое «беркутовцев» в форме, но без шлемов, лениво стояли и о чем-то беседовали. Их черные резиновые дубинки, прицепленные к ремню слева, мирно покачивались при каждом движении.