Читаем Серые полностью

─ Мотя! Губастый! Просыпайтесь, вислоухие сони, хватит дрыхнуть. ─ Серая, отодвинув ситцевый полог в сенях, растолкала кобелей, развалившихся на раздолье пухлого тюфяка, набитого шерстью. Они спали вверх лапами, и зрачки от крепкого сна закатились под веки. Заскулив от недовольства, вскочили на трясущиеся лапы и энергично встряхнулись всем телом, раскидывая шерсть далеко вокруг себя.

─ Линяют, ─ пояснила Серая ничего не воспринимающему, будто обморочному Васе.

─ Горе, Куколку утащили, ─ услышали от матери страшную новость Мотя и Губастый.

***

Тайное собрание.

Серая щетинилась. Настораживала ненавистная чернота ночи. Непредсказуемая, враждебная, тяжёлая, похожая на железный прут, что не раз проходился по её спине там, в далёком месте рождения, в полузабытой собачьей юности.

Выбирая безопасное место, Серая загодя обежала тайную поляну общего собрания стаи. Опустив морду, внимала запахам и следам.

Несколько десятков псов колыхались в массе серого цвета, одинаково мерцающей серебристой шерстью под луной. Псовые оборотни собрались почти в полном составе со всей округи.

Теперь Серая торчала на каменистом холме, как на конфетной обёртке мадам Полоскиной, где в очерченном чёрном кругу волк выл на луну.

Стая выжидала, глядя на Серую, и та заголосила с завыванием и рычанием:

─ Здравия псовым оборотням! Сытный год благому собранию!

Мы всегда завидовали волчьей силе, охотничьей сноровке. Нам не хватало в бою их свирепости. Мы полюбили домашнее тепло. Потихоньку забывали о боевой породе псов, но нет такого терпения, чтобы оно не кончилось. У нас человечьи глаза, жалостливое сердце. В племени псов хорошо выживали щенки, а засланные волки крали их и убивали. Так по их волчьим законам они боролись с неравенством прироста.

Все вы знаете Васину историю. Он вырастил слепого подкидыша в человечьих условиях. Оказалось, что Куколка — отпрыск верховной волчьей пары, они её увели, пленили, и это вызов нам. Разве не хватит у нас сил вцепиться им в вонючие глотки? Выжрать их корявые озверевшие мозги?

Псы, слушая Серую, всматривались в леденящий мрак вздыбившегося гривой леса, в чёрную непредсказуемую черноту. Седые вожаки не торопились соглашаться вести стаю на открытое столкновение со смертельным врагом.

К Серой на каменистую горушку вышел Вася. Он всё ещё не перекинулся и предстал перед стаей в человечьем обличье.

─ Братья! Во мне бурлят ярость и тоска оттого, что веками наши родичи — племя волчьих перевёртышей — остаются дикими тварями, рычащими на законы мирной жизни, которые гласят, что до́лжно жить в ладу со всем окружением. Вначале похитили мою Полюшку, а теперь и названную дочь. Отроду мы не знали от них пощады. Без обустройства по-доброму наша жизнь ненормальная, бесцветная и бесплодная. Скучно заходить в дом, если там никто не ждёт. Тогда и выскакивает из нас зверь, ждущий своего часа.

Вася затих, и черты его стали меняться. Стая с любопытством наблюдала за превращениями псового проповедника добра и чести. Он явно пересидел в человеческой оболочке, позабыв звериную физиономию.

Вася будто вылуплялся, не страшно, с трогательно- медлительной нерешительностью, на манер цыплёнка из скорлупы. Его крепкие ноги и сильные руки, уменьшаясь, шаркали, шаркали и вроде как крадучись опустили тело на четыре лапищи, похожие по огромности на медвежьи. Вася двигался вбок, подскакивал вверх и крутился, будто пританцовывая и вытряхивая из своего уже шерстяного тела запоздало расплывающийся череп. Образовавшаяся остроухая голова оказалась на вид велика к телу; потом, как бы примериваясь, надёжно угнездилась на загривке пса внушительных размеров. Грозно теперь выглядел Вася. Он молча наклонил новоявленную голову к земле и отряхнулся рьяно, с остервенением, словно пробуя на прочность новую шкуру.

Стая по-прежнему не двигалась с места. Казалось, в ночной тишине звенела недоверчивая нерешительность, уничтожающая боевой настрой.

Внезапно Серая подняла к луне морду и тоскливо заскулила с пробивающей насквозь живое сердце скорбью. Псы вздрогнули, у некоторых задрожали кончики хвостов.

На каменистую возвышенность к Васе и Серой поднялись волкодав Мотя и пудель Губастый. Они добавили свои громкие голоса к душераздирающему скулению матери. Вася застыл на медвежьих лапах, будто распятый на распорках для казни, из его человечьих глаз ручьём текли слёзы. Солнце уже поднялось над поляной высотой в две ели, а стая псов даже с места не тронулась. Не пронять их собачьим скулением, не хотели они погибать под волчьими клыками за Куколку.

Утром на поляне успела выправиться смятая трава, словно и не было собачьего собрания. Выпавшая роса выявила паучьи ловушки на полевых цветах, похожие на ажурную рваную накидку Серой. На каменистой возвышенности растянулись во сне псы: два огромных и двое поменьше. Мирно трещали кузнечики и перекликались птицы, наслаждаясь безветренным утренним покоем.