Читаем Серебряные орлы полностью

— Та община включала пришельцев из-под Капуи и даже Беневента, как ты подчеркнул в своем рассказе. Даже из Капуи и Беневента?! А твоя община, Аарон? Не охватывает ли она ныне уже бесчисленные страны? Когда же приблизится время архангельских труб, она сольется со всем миром. По скольким же материкам, по скольким островам рассеяны бесчисленные церкви и монастыри! Во всех странах, некогда сплоченных благодаря римским орлам, в любом городе, в любом селении ты найдешь тех, кто тебе скажет: ты среди своих. И даже в славянских далеких странах, и среди диких венгров, и среди страшных норманнов, даже в странах, подвластных Полумесяцу, много есть углов, где ты будешь среди своих, в своем кругу, сын мой. С людьми, у которых кожа куда темнее, чем у Оттона, с раскосыми, а также и со светлолицыми великанами, приросшими к ладьям, ты будешь говорить святым языком своей общины: языком Вергилия и Иеронима. Как же ты можешь говорить, что ты одинок?

И еще, по мнению папы, та община, что веселилась возле пруда на Аппиевой дороге, привлекала Аарона благородством происхождения. Ах, как много говорят слова о праве ходить босиком только среди своих. Действительно происхождение графское или княжеское много значит, даже для церкви. Ведь и ему, тогда учителю Герберту, отказали в архиепископстве в Реймсе потому, что он не из благородных. А ныне он стоит над всеми архиепископами самых благородных кровей. Что возвысило его над ними? Сила учености, перед которой не устоит сила крови.

— А разве это не твоя сила, мой молодой друг? Разве кто-то из княжеских или королевских сынов стоит ближе к наместнику Петра, чем ты? Отныне ты стоишь еще ближе, чем доселе. Боюсь, что я стар и слаб здоровьем, и если хочу жить дольше, то также и для того, чтобы можно было поддержать тебя — увидеть, как из способнейшего ученика становишься учителем, увидеть, как возвышается твоя мудрость и ученость, возвышается над теми, кого легкий путь привел из графских и княжеских замков в аббатства и епископства. И еще одно скажу тебе: какому графу, какому князю, какому королю родовая кровь дает то право, которое тебе даровано, Аарон, и которым ты только что воспользовался: право сказать тому, кто стоит над всеми королями: "Отпускаю тебе грехи твои. Ступай с миром".

А под конец папа добавил, что ему не трудно догадаться — та картина веселья привлекла Аарона своей беззаботной, торопливой любовью, которой предавались красивые девушки и их двоюродные братья.

— Я никогда не был твоим исповедником, но думаю, знаю тебя настолько, чтобы сказать: если ты грешишь против чистоты, то лишь мыслию, а не телом. Неизмерима сила женской привлекательности, Аарон, и так угодно было господу, чтобы обладала она таким могуществом в этом мире, и я не думаю, что такой уж грех прославлять ее в стихах, в изваяниях или в звуках. Но припомни, сын мой, как ты жаловался, когда я с тобой познакомился, что не можешь ходить в саксонскую школу, так как там надо дорого платить грамматикам и риторам. Но ведь платить надо за все. Так уж оно есть, за одно сокровище приходится отдавать другое. За сокровище мудрости ты должен заплатить сокровищами, которые могла бы дать твоей молодости любовь женщины. И также за сокровище могущества отпускать грехи. Помнишь, три года назад, когда я в базилике Петра получал епископский паллий из рук святейшего отца Григория, меня спросили, что я думаю о священнических браках. В соответствии с правилами отцов я ответил, что признаю брак для пресвитеров, но не для епископов. Но последнее время я начинаю думать, что, может быть, святой дух открыл Григорию Пятому и клюнийским аббатам правду, простым глазом невидимую: может быть, действительно не только епископы, но и пресвитеры должны отказываться от женской любви, даже от супружества. Именно потому, что за это приходится платить: платить за право принадлежать к общине, имя которой церковь. А за такую силу стоит заплатить отречением и отказом даже самым ощутимым.

— А разве древние мудрецы, святейший отец, платили отказом от любви за богатство знания? — прошептал Аарон, опустив глаза.