Читаем Серебряное озеро полностью

Вечер мы провели вдвоем с женой. Она изливала свои соображения о моей родне, в основном благожелательные и в то же время сдержанные, проникнутые пониманием и тонкими наблюдениями, из которых я заключил, что преувеличивал опасность. Нам было хорошо снова остаться наедине, и разговор о посторонних только сплотил нас, дал пищу для размышлений, тем более что я прекрасно знал жизнеописания всех родственников и мог набросать их портреты. И, как ни странно, благодаря тому, что жена тоже соприкоснулась с ними, я стал относиться к ним почти сочувственно… Наутро невестка пришла навестить мою супругу, и я увидел, что та довольна посещением; впрочем, жене брата еще дали поручение: выяснить, можно ли и остальным родным пожаловать с визитом, который они хотели бы нанести прямо сегодня. На этот вопрос было без колебаний отвечено утвердительно. И вот свершилось! Около часу дня все они прибыли — разряженные, немногословные, любезные, жаждущие прощения и примирения. Я мгновенно отметил, что прожитые годы благотворно сказались на родне, принеся с собой образование и опыт. Больше всего я боялся брата и старшего кузена, но оба отбросили привычную между родственниками заносчивую неуважительность и насмешливость, к тому же они, вероятно, отметили и во мне перемену к лучшему, поскольку свидание наше было проникнуто сердечностью и некоторой грустью, которая подсказывала, что все мы жалеем о годах, потраченных на бессмысленную ненависть. И тут я испытал несколько мгновений, оставшихся в моей памяти как минуты полнейшего мира и покоя на этом свете — я словно попал на Остров Блаженных. Сияло летнее солнце, вокруг синело море, не было ни дуновения ветерка; окна залы были распахнуты настежь; на веранде и на лужайке перед домом сидели и возлежали дамы и господа в нарядных светлых одеждах; цветы на столе, золотистое вино в бокалах с золотым ободком; из комнат доносилось си-минорное «Каприччио» Мендельсона в исполнении невестки; мой крошка сын сидел на коленях у двоюродного дяди, пожилая супруга которого любовалась необыкновенной красотой моей юной жены.

При звуках пьесы, известной нам еще по родительскому дому, мы с братом переглянулись. Наше молчание было проникнуто гармонией и примирением, подсказанными или навеянными могучей музыкой… Но вот фортепьяно смолкло, сотряся напоследок наши чувства, и тут все мы обнаружили присутствие друг друга, исполнились блаженства от того, что подружились, а я был счастлив еще и тем, что жена завоевала симпатии моих родных, превратила их в своих телохранителей. Теперь, движимые взаимным притяжением, начали образовываться группы; мы перешли на «ты», стали выяснять сходство вкусов, отыскивать общих знакомых, назначать свидания на светских приемах, приглашать к себе… потом распрощались.

Напоследок кузен осмелился произнести в виде тоста хорошо знакомые нам роковые слова: «Да будет наша жизнь всегда такой, как сегодня!» — «Да будет!» — подхватила вся компания.

Вечером мы встретились на нейтральной территории, в кегельбане, и от души повеселились за этим невинным удовольствием, в особенности младшее поколение. Я забыл сказать, что у двоюродного брата были две дочери, замечательно воспитанные и совершенно прелестные: их юная краса расцвечивала нашу компанию, где бы мы ни появлялись. Девочек же в свою очередь очаровала моя жена, и между ними возникла тесная привязанность. В общем, средь шума и гама царили покой и любовь. Несколько смущало меня лишь поведение на кегельной площадке невестки; стоило ей бросить шар выше моего, как она поворачивалась ко мне с вызовом, который я мог истолковать одним-единственным способом: дескать, ты же сам видишь мое превосходство. Такая это, сами понимаете, была женщина — вкусив от яблока, она познала лишь зубную боль… Мы ужинали все вместе, держа речи в духе «как восхитительно согласие родни». Прекраснее этого дня у меня больше не было за всю оставшуюся жизнь. Нас проводили через лес, нам прокричали на прощание «ура», а затем… Когда мы взобрались к себе на остров, из темного, без единого огонька, дома донесся крик.

Мы припустились бежать и застали сына в отчаянии: нянька с горничной пошли пройтись и бросили его одного. «Какая низость! Неужели мы ни разу не можем развлечься?!» — только и выговорила жена. Я был возмущен не менее ее, хотя присовокупил к этим словам упрек нам самим — за то, что понадеялись на прислугу.