Егоров стонал. Рвался на куски палёной резины, изводил себя криком. Чтобы заглушить собственный крик, впивался зубами в землю, грыз её, глотал, но крик прорывался вновь. Заведя руки за спину, Егоров не обнаружил ни чужого колена, ни навалившегося на него туземца. Только древко стрелы. Изумлённый, притих. Ощупывал стрелу. Пробовал дотянуться до оперения. Важно понять, такая стрела или другая убила Баникантху. Потому что Баникантха умер, и важно понять…

Илья Абрамович не знал точно, где находится и почему в руке не оказалось фонарика. И всё же кто-то давил на спину. Не могла стрела быть такой тяжёлой. Давил кто-то громадный. От давления земля под Егоровым расползалась, и он погружался в дребезжащую черноту. Не осталось боли. Истёрлись мысли. Лишь недоумение и последний замерший хрип собственного дыхания – далёкий и чужой.

Глава восемнадцатая. Руины

Максим чувствовал себя прохожим, из любопытства заглянувшим в антикварную лавку. Прошёлся по её пахнущим пылью и политурой рядам, залюбовался потемневшей картиной с почти неразличимым рисунком. Бегло расспросил продавца об истории полотна и собирался уходить, а в следующее мгновение обнаружил себя в суконном халате реставратора – сжимающим тампон с эмульсией и выверенными круговыми движениями обрабатывающим крохотный участок покрывного лака. Он срезáл скальпелем тончайшие слои грязи, заглядывал в окуляр микроскопа, чтобы удостовериться в целостности красочного слоя. Миллиметр за миллиметром высвобождал из-под многовековой вуали первоначальный образ Города Солнца. Заворожённый, не мог остановиться. С жадностью всматривался в каждую новую деталь прежде никому не открывавшегося возрождённого Эдема. Рядом раздавались крики гибнущих людей. Антикварную лавку охватывал пожар, но Максим был неумолим в стремлении раскрыть полотно целиком, а значит, стать его настоящим владельцем.

С того дня, когда Максим увидел размытое рентгенографическое изображение Инти-Виракочи на экране маминого компьютера, история Города Солнца против воли утягивала Максима в глубину чуждой ему древности. Он сопротивлялся прорывавшемуся изнутри восторгу, не позволял себе по-настоящему увлечься судьбой отца и его открытиями, но чем больше узнавал о загадочных соляриях, чавинцах и тенях, тем сложнее было справляться с собственными чувствами. Исподволь, вопреки своим же убеждениям, он стал получать удовольствие от путешествия, в которое отец вынудил его отправиться, и с замиранием сердца задумывался, насколько удовольствие могло быть глубже, если бы Максим считывал значение найденных символов, понимал язык витиеватой архаики. Ему не хватало знаний, однако он с упоением неофита, посвящённого в первые намёки на великое таинство, пошёл вслед за Аней и Лизой к обнаруженной ими каменной стене.

«К чему прятаться от себя? Откройся своей жажде. Позволь ей тебя охватить». – «Но ведь столько людей погибло!» – «Разве ты в этом виноват? Разве хоть раз поступал вопреки убеждениям?» – «Нет, не поступал. Но виноват ли я… Не знаю». – «Не думай о себе слишком много. Ты никогда не знаешь, какими будут последствия твоих поступков. Оценивай каждый из них в отдельности». – «Так говорил Джерри». – «Мы оба так говорили». – «А теперь Джерри мёртв». – «Разве это важно?» – «Что же тогда важно?!» – «То, что он был жив. И был счастлив. Открой глаза. И доверься себе».

Максим устал сопротивляться словам отца. Не сдерживал восхищения найденными руинами. Прошлое и будущее утратили значение. Важным стало то, что Максим чувствовал и видел здесь и сейчас.

Аня и Лиза торопились вперёд. Следом шли Никита и Дима. За ними немощной тенью плёлся Скоробогатов, покинувший бивак чуть ли не впервые за все дни, проведённые в заточении на полуострове.

В глубь леса Максим прежде заходил лишь на южной части полуострова. Туда через южный проход забредали дикие животные. В дни, когда над сельвой громыхала многочасовая гроза, Максиму повезло подстрелить там двух молодых кабанов, в ливень лишённых главного преимущества – обоняния. Марден был бы доволен расторопностью своего ученика. В центральную часть полуострова Максим почти не заглядывал, а в лесу северного тупика не был вовсе, находил его скудным добычей и плодами. Не предполагал, что, сбежав от туземцев, путники окажутся у границ Города Солнца. Ничто не указывало на его близость и не напоминало образы с картины Берга. Пологий лес под отвесными буграми непреодолимого кряжа казался заурядным, а четвёртую вершину хребта Максим считал не самым точным ориентиром, возле которого экспедиции пришлось бы блуждать долгие недели, если не месяцы. К тому же Максима больше интересовали внешняя граница полуострова и стоявшие вдоль неё тени.