Читаем Сердце мглы полностью

Максим продолжал молча смотреть на него. Рядом стояли притихшие Шмелёвы, Покачалов и Лиза. Аркадий Иванович решил, что должен пояснить свои слова.

– Видите ли, Максим Сергеевич, цена жизни каждого из нас весьма относительна. Хотите вы этого или нет. Жизнь наполнена страданиями. Малые радости не оправдывают нашу боль. Смерть всё обесценивает. Все стремятся к чему-то с напряжением, от которого боль усиливается, рвутся вперёд, заранее зная, что упрутся в тупик. Находят, чтобы потерять. Узнают, чтобы забыть. А в конце звучит ужасающий вопрос: зачем? Глупая, если позволите так выразиться, беспечность и ничем не оправданная надежда даже самых заядлых материалистов на то, что смерть не конечна. Поверьте, прекратив страдания некоторых людей, мы оказываем им услугу. И нужно посетовать, что никто не делает того же для нас.

– Ну да, – глухо отозвался Дмитрий, щёлкнув тростью и показав выскочивший из неё шип. – Хотите, сделаем? Окажем вам услугу.

Анна шикнула на брата, и он замолчал.

– Но я не оправдываюсь, – продолжал Аркадий Иванович. – Просто хочу, чтобы вы поняли. Ведь вы наверняка со мной не согласны. Считаете, что жизнь человека бесценна. Ну хорошо. Вот скажите, вы осуждали свою мать, когда она семь лет назад взяла первый кредит? Или поддержали её? У вашего дедушки по отцу диагностировали опухоль мозга. Вам сказали, что ему осталось не больше полугода. Операция в Израиле не помогла. Екатерина Васильевна знала, что свёкор умирает, но продолжала брать кредиты. Ухаживала за ним, покупала ему лекарства. Полгода – маленький срок. А когда Владимир Георгиевич умер, вам осталась горькая память о его последних днях и кредиты на десять лет. Ваша жизнь превратилась в бесконечные выплаты процентов. Чтобы совладать с долгами, Екатерина Васильевна вышла замуж за обычного столяра. Нелепая замена Шустову, согласитесь?

Скоробогатов с каждым произнесённым словом чувствовал, как его наполняет уверенность в себе. Он знал, что говорит правду. Никогда от неё не прятался. И умел показать её окружающим.

– Но мне интересно другое, – продолжал Аркадий Иванович. – Если не ошибаюсь, за первую операцию вы заплатили чуть больше двух миллионов рублей. Для вас большие деньги. Вы надеялись на лучшее. Хотели купить время. Ведь жизнь бесценна. И он ваш дедушка. А представьте, что вы могли бы гарантированно купить Владимиру Георгиевичу один месяц за два миллиона. Всё равно взяли бы кредит? Зная, что на годы обрекаете себя копошиться в собственной бедности? Ну хорошо. А если не месяц, а неделю? За те же два миллиона. А если день? Ровно день. А если час? Возьмите кредит на десять лет и продлите любимому дедушке жизнь на час. Один час. А если минута? Что тогда? Всё равно заплатите? Или вы уже не так уверены в своём ответе? Где она проходит – грань вашего сомнения? Вы видите разницу между покупкой шести месяцев и одной минуты, значит, жизнь не бесценна – вы устанавливаете вполне конкретную цену, пусть и отказываетесь назвать её вслух. А раз есть цена, почему не устроить торг? Разве не логично? Считайте, что я купил жизни погибших людей. И поймите наконец, что по-настоящему ценна одна жизнь – ваша собственная. И важен один путь – по которому вы подниметесь на ваш главный пик, на ваш личный Эверест, чтобы услышать на нём финальный аккорд вашего существования. Поверьте, ваш отец считал так же. Он как-то сказал мне: «Мы не оплакиваем людей. Мы оплакиваем свою потерю». Чувствуете разницу? Думаю, чувствуете. И не спрашивайте меня: «Стоило того?» Если я сделал, стоило. Иначе не бывает.

Максим промолчал в ответ. Никто не ожидал от Скоробогатова отповеди на краткий вопрос Шустова-младшего, даже Лиза, но Аркадий Иванович не жалел о сказанном. Шустов-младший и другие ненавидели его, презирали. Не понимали, что он преподнёс им ценный дар – привёл сюда. Они оказались сильнейшими из экспедиционной группы, достойными осознаний и чувств, которые их настигли. Здесь начнётся их настоящая жизнь. Никто из них не будет прежним.

Подъём по расщелине, мягко пахнущей влагой и растениями, продолжился. Аркадий Иванович отмечал на ступенях помёт мазамы и клочки её шерсти на кустах. Хороший знак. Олень мог бы скользнуть сюда из страха и не зная о предстоявшем тупике, но различимая звериная тропа говорила, что проход сквозной, рано или поздно выведет чужаков в Город Солнца.

Тёмно-зелёный полог над головами не позволял определить, высоко ли они поднялись, но в последний час все шли быстро, не отвлекаясь на каменные ниши с многорукими божествами и витиеватый орнамент надписей на голых стенах. Никто не оглашал лестницу разговорами. В общем молчании раздавались удары мачете, точечное постукивание трости юного Шмелёва и тихое чертыханье Покачалова, обтиравшего изъязвлённую кожу куском влажной тряпки.

Сверху проступили различимые накаты каменных глыб. Расщелина сужалась, и ступени чаще оказывались выдолблены в искусственно расширенном проёме, но дышалось легче. Скоробогатов прежде не понимал, до чего на лестнице душно.