Читаем Сердце бури полностью

Ответа не было. Она быстро вышла из комнаты, оставив дверь открытой, но тут же вернулась, сжимая в руке свечу. Элеонора коснулась ею приготовленных поленьев и щепок. Она сидела перед камином, раздувая слабое пламя, ее темные волосы струились по плечам.

– Мне не нужен свет, – сказал он.

Она наклонилась вперед, подкладывая щепку.

– Тебе ничего не нужно, если я о тебе не позабочусь. Как всегда. Я была на занятиях. Сегодня гражданин Давид похвалил мои работы. Хочешь покажу? Только спущусь за папкой.

Она посмотрела на него исподлобья, положив руки на бедра.

– Отойди от камина, – сказал он. – Ты не служанка.

– Неужели? – холодно спросила она. – А кто я тогда? Принципы не позволили бы тебе говорить со служанкой, как ты говоришь со мной.

– Пять дней назад я предложил Конвенту учредить Комитет правосудия, который проверял бы вердикты Революционного трибунала и изучал дела подозрительных. Я считал это требуемым шагом; видимо, я ошибался. Я только что прочел четвертый выпуск «Старого кордельера». Вот. – Он подтолкнул к ней памфлет. – Прочти.

– Здесь мало света. – Она зажгла свечи и подняла одну, чтобы взглянуть ему в лицо. – У тебя красные глаза. Ты плакал. Вот уж не думала, что ты плачешь, когда тебя критикуют в газетах. Думала, ты выше этого.

– Это не критика. Тут другое. Это требования, которые адресованы лично мне. Я назван по имени. Смотри. – Он показал место на странице. – Элеонора, есть ли кто-нибудь милосерднее меня? Семьдесят пять бриссотинцев под арестом. Я сражался с комитетами и Конвентом за их жизнь. Но Камилю этого недостаточно, о нет, совершенно недостаточно. Он хочет вытолкнуть меня на арену для боя быков. Прочти.

Она взяла памфлет, подвинула кресло к свету. «Робеспьер, ты был моим школьным товарищем, ты помнишь, чему нас учили на уроках истории и философии: что любовь сильнее и прочнее, чем страх». Любовь сильнее и прочнее, чем страх. Она взглянула на него и снова опустила глаза на отпечатанную страницу. «Ты подошел очень близко к этой идее, внеся предложение на заседании от тридцатого фримера. Ты предложил учредить Комитет правосудия. Хотя с каких это пор милосердие считается преступлением перед республикой?»

Элеонора подняла глаза.

– Какой слог, – сказал Робеспьер. – Так ясно, так просто, никакого притворства и ухищрений. Каждое слово на своем месте. Раньше он писал другие слова. Это был его стиль.

«Освободите из заключения двести тысяч граждан, которых вы именуете „подозрительными“. В декларации прав человека нет ничего про арест по подозрению.

Вы намерены при помощи гильотины подавить оппозицию, но это бессмысленная затея. Когда вы гильотинируете одного противника, вы получаете десять врагов в лице его друзей и родственников. Посмотрите, кого вы держите за решеткой: женщин, стариков, исходящих желчью эготистов, обломки революции. Вы действительно полагаете, что они представляют опасность? Единственные враги, оставшиеся в ваших рядах, это те, кто по слабости или трусости не может сражаться. Храбрые и сильные эмигрировали либо пали в Лионе и Вандее. Оставшиеся не заслуживают вашего внимания. Поверьте, ничто так не укрепит свободу и не поставит Европу на колени, как учреждение Комитета милосердия».

– Ты прочла достаточно? – спросил он.

– Да. Они пытаются тобой руководить. – Элеонора подняла глаза. – Полагаю, за этим стоит Дантон?

Робеспьер ответил не сразу, шепотом, и о другом:

– Когда мы были детьми, я сказал ему: Камиль, теперь все будет хорошо, я не дам тебя в обиду. Видела бы ты нас, Элеонора, думаю, ты бы нас пожалела. Не знаю, что стало бы с Камилем, если бы не я. – Он закрыл лицо руками. – Или со мной, если бы не он.

– Но теперь вы не дети, – мягко сказала она. – И былой привязанности больше нет. Она перешла на Дантона.

Робеспьер поднял глаза. Какое у него открытое и честное лицо, подумала Элеонора. И такой же честности он хочет от мира.

– Дантон мне не враг, – сказал Робеспьер. – Он патриот, за это я готов поручиться. Но чем он занят последние четыре недели? Говорит речи. Пышная риторика, которая не дает публике забыть о нем, только и всего. Изображает умудренного жизнью политика. Он ничем не рискует. Бросил моего бедного Камиля в горнило, а сам с приятелями греет руки.

– Не сердись, это делу не поможет. – Элеонора отвела глаза от его лица и снова взялась за памфлет. – Он намекает, что комитет злоупотребляет властью. Очевидно, Дантон и остальные видят себя альтернативным правительством.

– Да. – Он с полуулыбкой поднял взгляд. – Дантон уже предлагал мне пост. Не сомневаюсь, предложит снова. Они надеются, я к ним присоединюсь.

– К ним? К этой шайке жуликов? Все равно что присоединиться к разбойникам, которые держат тебя ради выкупа. Им нужно лишь прикрыться твоим честным именем.

– Знаешь, чего мне хочется? – спросил он. – Чтобы Марат воскрес. До чего я дошел! Но Камиль прислушался бы к нему.

– Это ересь. – Элеонора вновь склонилась над памфлетом. Робеспьеру казалось, что она читает мучительно медленно, словно взвешивает каждое слово. – Якобинцы его исключат.

– Я этого не допущу.