Читаем Сердце ангела полностью

— Бывало, «Алмазный» Джим Брэди ухаживал здесь за Лилиан Рассел. В конце прошлого века этот квартал был в большой моде. Центром города считались Мэдисон-сквер, а выше, на Шестой-авеню находились шикарные универмаги: Стерн-Вразерс, Альтмане, Зигель-Купер и Хью 0‘Нейлс. Теперь их используют под склады, но выглядят они по-прежнему. А вот и мой дом.

Вытянув шею, Эпифани подняла глаза на викторианский «дворец» из красного кирпича, украшавший наш Челси. Ее улыбка говорила о том, что девушка очарована изящными железными балконами, украшавшими каждый этаж.

— Который ваш?

— Шестой, — указал я. — Под аркой.

— Давайте войдем.

Вестибюль не представлял из себя ничего особенного, если не считать черных резных грифонов на камине. Эпифани уделила им внимания не более, чем бронзовым табличкам на фасаде. Чуть внимательней она была к седовласой женщине с леопардом на поводке, что вышла из служебного лифта.

Две комнаты и кухонька с окнами на улицу — вот из чего состояла моя квартира. Не слишком шикарно по нью-йоркским стандартам, но когда я открыл дверь, на лице Эпифани появилось такое восхищенное выражение, словно перед ней был особняк Дж. П. Моргана.

— Люблю высокие потолки, — заметила она, уложив пальто на спинку кушетки. — Они помогают чувствовать себя важной персоной.

Взяв ее пальто, я повесил его вместе со своим в шкаф.

— Они что, выше, чем в «Плазе»?

— Почти такие же. Ваши комнаты больше.

— Но не сравняться с баром внизу. Хотите выпить?

Она с удовольствием согласилась, и я отправился на кухню, а когда вернулся с бокалами, она стояла, опираясь о дверной косяк и не сводя глаз с двухспальной кровати в соседней комнате.

— Не беспокойтесь, — заметил я, подавая ей напиток. — Мы выработаем какое-нибудь соглашение.

— Не сомневаюсь, — произнесла она чуть хрипловатым, не лишенным намека голосом, сделала глоток и села на кушетку у камина. — Он действует?

— Действует, когда я не забываю купить дров.

— Я вам напомню. Грех не пользоваться им.

Открыв свой чемоданчик, я показал ей плакат Эл?

Сифра.

— Знаете что-нибудь об этом типе?

— Эль Сифр? Кажется, он какой-то «свами»[17]. Несколько лет ошивается в Гарлеме, по крайней мере, с тех пор, когда я была еще маленькой девчонкой. У него собственная маленькая секта, но он проповедует везде, куда пригласят: для «Папашиной Благодати», «Отца Божественного», мусульманских сект — для кого угодно? Однажды он даже выступал с кафедры «Абиссинских Баптистов». Пару раз я получала его плакаты почтой и вывешивала их в витрине аптеки, как делаю с Красным крестом и Сестрой Кенни. Вы понимаете, это долг обществу.

— Вы когда-нибудь встречались с ним лично?

— Никогда. А к чему вам знать об этом человеке? Он как-нибудь связан с Джонни Фейворитом?

— Возможно. Но я не уверен.

— Вы просто не хотите сказать.

— Давайте для начала кое о чем условимся. Не пытайтесь выкачать из меня информацию.

— Извините. Обычное любопытство. У меня тоже «ставка» в этом деле.

— Вы замешаны в нем по уши. Вот почему кое-какие вещи лучше не знать.

— Боитесь, что я кому-нибудь о них расскажу?

— Нет. Я боюсь, кто-нибудь решит, что у вас есть что рассказать.

Кубики льда задребезжали о стенки пустого бокала Эпифани. Я повторил коктейли и сел рядом с ней на кушетку.

— Скажу вам честно, Эпифани, — продолжал я. — В поисках Джонни Фейворита я не продвинулся нисколько с тех пор, как ты впервые встретились. Он был вашим отцом. Должно быть, ваша мать рассказывала вам о нем. Постарайтесь припомнить хоть что-нибудь, пусть совсем незначительное.

— Она почти не говорила о нем.

Эпифани гладила пальцами сережку, маленькую камею, оправленную в золото.

— Мама сказала, что он человек «силы и власти». Она называла его волшебником. Обеа — один из многих путей, которые он исследовал. Мать сказала, что он научил ее многому в черной магии, больше, чем ей хотелось бы узнать.

— Что вы имеете в виду?

— Поиграй с огнем и обязательно обожжешься.

— Ваша мать не интересовалась черной магией?

— Мама была доброй женщиной: ее душа была чистой. Однажды она поведала мне, что Джонни Фейворит подошел к истинному злу так близко, как хотела бы подойти она.

— Наверное, это его сильно развлекало, — заметил я.

— Может быть. Обычно подобные типы заставляют страдать девушек.

Ну, с тобой-то этого не происходит, подумал я.

— Припомните еще что-нибудь, о чем говорила мать.

Эпифани улыбнулась.

— Что ж, могу вспомнить еще одно: она говорила, что он классный любовник.

Я кашлянул. Она откинулась назад на кушетке в ожидании моего хода. Я извинился и прошел в ванную.

Горничная оставила здесь ведро и швабру, поленившись отнести их в служебную кладовую после работы. На ручке швабры висел ее серый рабочий халат.

Застегивая «молнию» на брюках, я не сводил глаз со своего отражения в зеркале. Вообще-то глупо путаться с подозреваемой. Неразумно, неэтично и, вдобавок, опасно. Занимайся своим делом и спи на кушетке. Отражение лишь безмозгло и похотливо улыбалось в ответ.

Когда я вернулся в комнату, Эпифани уже сняла туфли и жакет. Нежная шея цветком распускалась в открытом вороте ее блузки.