Читаем Серафим полностью

Серафим

Елена Николаевна Крюкова , Варлам Тихонович Шаламов , Оливия Вильденштейн , Виктор Александрович Кочетков

– Что ты, Настя? Что к Причастию не подошла… милая? Ты ж исповедалась?

Я опустила голову. Почувствовала: он взглядом гладит мою голову, гладит.И жарко стало не щекам: душе стало жарко, и горела она, как свеча.

– Я… Это… Я не подошла, потому что…

Я замолчала, потому что воздуха в груди не стало: так близко он стоял.И сам он горел изнутри, как свеча. И я чуяла его огонь светлый.

– Говори! Не бойся!

– Я не все вам на исповеди сказала. Я утаила. Я хочу… исповедаться… до конца. Сейчас.

Он освобождено так вздохнул. Будто с него цепи какие сняли.

– Иди сюда…

Будто к себе в руки, как птицу, позвал… Я шла, как слепая.

– Сюда вставай…

– На колени надо?..

– Нет, просто так стой, зачем на колени… На колени встанешь, когда буду отпускать грех… Говори…

Я очень, очень тихо сказала, даже сама себя не услышала:

– Я согрешила. Я…

Не могла я это ему – вымолвить.И в то же время знала: не скажу – и никогда больше не только к Причастию святому не подойду – к нему не подойду.Я хотела перед ним быть чистой. Пусть грязной, но чистой.Я знала, верила: и Бог мне простит, и он тоже простит.Бухнулась головой в холодную прорубь.

– Я переспала, когда мне исполнилось четырнадцать лет, с Пашкой Охлопковым. Прямо после дня рожденья. Праздновали… я его не приглашала. Он сам пришел. Веселились. Взрослые выпили вина… водки. Мы с ребятами тоже немножко попробовали красненького. Сладенького… совсем немножко… А Пашка водку пил. Пил и не пьянел. А потом стемнело. Мы все вышли в сад. Сидели, песни пели. Девчонки визжали, парни хохотали… Ну, все нормально вроде… Потом все стали расходиться… А Пашка…

Я замолчала. Слышно было, как трещали свечи – так трещат надкрылья майских жуков.

– Говори…

Он тоже волновался. Еще хуже, чем я.

– Пашка – остался… Тятя куда-то делся, может, с друзьями ушел дальше пить, не знаю… Он все еще не мог смерть матери моей забыть, старался напиться да забыться… И вот темно уж, Пашка и я в саду, он меня обнимает и…

– Ну!..

– О любви своей – говорит…

Я вымолвила слово «любовь» и поняла, что Пашка мне не врал тогда. Я вдруг поняла, что Пашка меня и вправду любил. Или – любит до сих пор? На улице вечером поймает. Облапит. К забору прижмет. Шипит в ухо: «Змея… Красавица… Моя…»

– Говори, милая…

Это «милая» резануло меня не хуже ножа.Резануло – рана, разрез зияет, и кровь, моя кровь потекла…Я вздохнула и зажмурилась. Теперь уж было все равно.Это была моя исповедь ему. Первый и последний раз.Может, потом больше не буду исповедаться никогда.

– Обнимает… и с лавки – на землю валит… А земля горячая, трава сухая, у меня ж день рожденья-то в августе… И яблоки над нами висят, спелые… И я отбиваюсь сначала!.. не хочу… не могу, боюсь!.. боюсь до смерти… и знаю, знаю ведь, что это – рано мне, нехорошо… я еще девочка… а он взрослый мужик… и мы нехорошее делаем… и плохо, плохо всем будет потом… хотя тогда… он целовал меня, и мне было вроде как даже приятно… А потом, когда он мне юбку задрал… и лег на меня… очень, очень больно… И я хотела заорать!.. а он мне ладонь потную на губы положил, крик мой заглушил… и бормотал только: эй, не надо, дура, я тебя люблю, я на тебе женюсь… Вот.

Перейти на страницу: