Сейшас был поражен. Чувствуя, что Аурелия смеется над ним, он наблюдал за ее действиями, но не мог ее понять. Обращаясь к разуму и не находя объяснения, он пребывал в замешательстве.

Наконец Аурелия обернулась к нему; исполненная гордости и страсти, она пылала чувством, ее глаза блестели огнем, губы были чувственно приоткрыты, а грудь высоко поднималась, объятая жаром.

– Почему мое сердце так трепещет перед этим портретом, но остается холодным рядом с вами? Почему в мою душу, подобно яркому лучу, проникает этот неподвижный взгляд, а не ваш? Почему прикосновение вашей руки не пробуждает во мне пламя страсти, опьяняющее, точно нектар?

Аурелия вдруг остановилась. Ее лицо зарделось от стыда, пришедшего на смену пылкому порыву чувств, которые теперь затихли, подобно тому как закрывается ночной цветок на рассвете. Накинув на плечи соскользнувшую кашемировую шаль, Аурелия, охваченная дрожью, закуталась в нее и села на край дивана.

Сейшас подошел к ней, чтобы, как обычно, попрощаться перед сном, и сказал спокойным, непринужденным тоном:

– Доброй ночи.

Раскрыв шаль настолько, насколько было нужно, чтобы достать из-под нее руку, Аурелия подала мужу кончики пальцев.

– Вы уже уходите? – спросила она, глядя на него глазами, в которых читались одновременно мольба и жестокая непреклонность.

Сейшас вздрогнул, почувствовав на своей ладони легкое прикосновение тонких пальцев жены.

– Вы приказываете мне остаться? – спросил он нетвердым голосом.

– Нет. К чему это?

Эту фразу Аурелия произнесла с особенной улыбкой, вероятно, вкладывая в слова некоторый скрытый смысл, которого никто не мог предугадать.

Сейшас удалился, чувствуя сильнейшее унижение, которое нанесла ему Аурелия своим презрением.

<p>II</p>

Однажды вечером речь зашла о бразильской литературе.

Редкий случай; поскольку в наших салонах принято обсуждать что угодно, только не отечественную словесность, разговоры о которой допустимы разве что в курительной зале, и то если там случайно встретятся два или три неисправимых книголюба.

Тот раз, можно сказать, был исключительным. Одному из гостей не терпелось высказать свое мнение о книге, которую он только что прочел, хотя вышла она уже достаточно давно. Книга ему не понравилась, и он был готов обрушиться на нее с безжалостной критикой.

– Вы читали «Диву»? – спросил он.

Ему ответили удивленной тишиной. Прежде о книге никто не слышал и даже не считал нужным интересоваться подобными вещами.

– Роман неправдоподобный и фантастический! – вынес свой приговор критик.

Затем он сделал еще несколько замечаний насчет стилистических изъянов, обнаруженных в романе, упомянул о засилье галлицизмов на его страницах и грамматических ошибках, допущенных автором. Наибольшее возмущение, однако, вызвала у него развязка.

И все же, какой бы едкой ни была критика, она всегда на пользу писателю, поскольку подогревает интерес к его книгам. Самый суровый критик, сам того не желая, оказывает писателю услугу, привлекая к нему внимание.

На следующее утро Аурелия распорядилась купить роман, который затем прочитала за один день, сидя в плетеном кресле-качалке напротив окна, затененного кронами хлебных деревьев, цветы которых источали аромат тонкий, как у магнолии.

Вечером критик вновь появился в особняке Аурелии.

– Я прочла «Диву», – сказала ему хозяйка дома после того, как ответила на его приветствие.

– Не правда ли, таких женщин, как главная героиня книги, в действительности не бывает?

– Я никогда не встречала таких, как она. Однако узнать ее душу, вероятно, мог только Аугусто Са, человек, которого она любила, единственный, кому она открыла свое сердце.

– Как бы то ни было, персонаж очень неправдоподобный.

– Что менее правдоподобно, чем сама правда? – ответила Аурелия, повторяя известный парадокс. – Я знаю одну девушку… Если бы о ней написали роман, многие, как и вы, сказали бы: «Так не бывает! Таких девушек не существует». Но тем не менее я с ней знакома.

Тогда Аурелия, конечно, не предполагала, что через некоторое время ее собственная история, на которую она намекнула, станет известна автору «Дивы» и ему выпадет честь изложить ее в новом романе.

В тот вечер среди обсуждаемых тем была одна, которая весьма огорчила Аурелию. Ходили слухи, что Эдуардо Абреу одержим мыслью о самоубийстве. Один из его знакомых, возвращаясь с ним из Нитероя, помешал ему броситься в море с борта корабля; другой застал его с револьвером в руке.

На следующий день в оперном театре был спектакль. Аурелия написала Аделаиде Рибейро записку, приглашая ее в свою ложу и предлагая провести вечер вместе. Давними подругами они не были, а визиты, которыми они обменялись после свадьбы Аделаиды, не выходили за рамки формальности.

Приглашая Аделаиду в оперу, Аурелия не стремилась сделать установившиеся между ними отношения более близкими и теплыми, но искала возможности поговорить с Торквато Рибейро.

В восемь часов, когда Аурелия под руку с Сейшасом вошла в ложу, Аделаида и ее муж уже были там.