Перебирая руками по просоленному водами Синего Алустрала дереву, Торвент быстро добрался до одного из многочисленных темных проемов в борту. Как он и ожидал, весельный порт был затянут влажной воловьей кожей. Так положено перед боем. «Чтобы не простудить наших неженок огненным ветром брани», – как шутили надсмотрщики. В этой мрачной шутке была своя доля правды – шкуры защищали от зажигательных стрел и легких метательных снарядов.

Торвент выхватил из ножен, укрепленных над щиколоткой, короткий волнистый клинок левой руки. Отличная сталь императорских оружейников, которую в бытность свою щедро заговаривал по-своему недальновидный Ганфала, пронзила кожу, как хрупкую бумагу исторических хроник.

Вскоре Торвент оказался в обществе гребцов.

11

Прежде чем Торвент успел сказать что-либо, две пары крепких рук, гремя кандалами, вцепились в него мертвой хваткой. Спертый чесночный дух ударил в ноздри. Было темно, как в склепе. Прорезанное им в коже отверстие оказалось самым ярким источником света здесь – в него, по крайней мере, сочился слабый звездный свет.

– Смотри-ка, братья, к нам, похоже, благородного занесло! – просипел кто-то.

– Да, воняет от него не по-нашему, – согласился более солидный голос.

– Вкусный, наверное, – гоготнули за спиной.

– А то как же! Еще какой вкусный!

Под такие, в общем-то безобидные, разговоры руки нащупали горло Торвента и начали деловито душить его. Этого только ему сейчас не хватало – погибнуть в обществе трюмных крыс!

– Я не Пелн! – прохрипел регент. – Я, клянусь Яростью Вод Алустрала, сын Лана Красного…

– Да хоть зеленого! – одобрительно просипел один из его душителей, сводя пальцы так сильно, что гортань Торвента уже не могла породить ни одного осмысленного звука.

Регенту очень не хотелось пускать в ход оружие, но, похоже, судьба не оставляла ему другого выбора. Два-три слепых удара в темноту – и пальцы душителей разомкнутся и его легкие вновь изопьют сладкого воздуха. Торвент уже решился, уже привычно дрогнули мускулы в сладком предощущении убийства…

– А ну-ка ша, братишки!

Голос донесся снизу, с третьего гребного яруса. Он был еле слышен, но в нем таились отзвуки былой власти. И обладатель этого голоса здесь, похоже, обладал каким-то своим особым статусом. По крайней мере, пальцы на горле Торвента чуть ослабли. Регент смог глотнуть спертого трюмного воздуха, который, как он и ожидал, показался ему слаще поцелуя императрицы Сеннин. Вместе с тем затих и говорок балагурящих гребцов. Все ждали слов человека с третьего яруса. И они прозвучали:

– Пусть этот сын Красного споет еще что-нибудь.

– Я действительно сын императора. И я пришел сюда вместе с Герфегестом из павшего Дома Конгет-ларов.

– Докажи, – голос невидимого собеседника показался Торвенту взволнованным. И еще было в нем что-то неуловимо знакомое.

– Лучшее доказательство – сам Герфегест, который в любое мгновение может пасть от руки Пелнов. Чтобы увидеть его, достаточно подняться на палубу с оружием в руках. Там вас ждет свобода, клянусь Яростью Вод Алустрала!

– Свобода – это кровь Пелнов на наших устах. Не так ли, братья?

Темная утроба файеланта ответила одобрительным гулом.

12

Гамелины сражались с отчаянием обреченных, заботясь лишь об одном: чтобы их хозяева встретили смерть последними. Заняв кормовую балюстраду, они из последних сил сдерживали натиск Пелнов. Точно так же, как полчаса назад Глорамт и его телохранители сдерживали здесь Гамелинов. На войне судьба особенно склонна к иронии.

Герфегест и Хармана сражались бок о бок, и два меча-близнеца разили без устали.

Хозяин Гамелинов первый раз видел свою возлюбленную в настоящем кровавом деле. И эн не мог не признать, что Хармана весьма искушена не только в любовных схватках и магических практиках. Ее меч уверенно следовал Путем Стали, равно как и его клинок – Путем Ветра.

Но Пелнов было много. Очень много для двенадцати бойцов, утомленных водной стихией и яростной сечей.

Коренастый Гамелин в кожаном панцире метнул-ся вбок и принял грудью копье, предназначенное Хозяину Дома. Их осталось одиннадцать. Еще несколько тягучих мгновений времени, отмеренных звонкой разноголосицей мечей – и двое воинов разом стали жертвой ловкача с секирой. Девять.

Пелны с победным кличем ворвались на балюстраду, разливаясь разъяренной волной по телам павших. Гамелины откатились к самому кормовому срезу.

И вдруг Пелнов нагнал другой клич – хриплый, нестройный, разноголосый. С каждым мгновением он рос и ширился. В нем таилась особая ярость – ярость людей, месяцами не видевших дневного света.