Читаем Семь бед (рассказы) полностью

- Дурень, ты увольняться собираешься, или на сверхсрочную остаться решил? Я тебя по всей границе разыскиваю. Если домой поедешь - чтоб сел на сегодняшний поезд, завтра получишь расчет и свободен, а то эта партия последняя, с которой ты можешь успеть к празднику. А может останешься, съездишь в отпуск, потом в школу прапорщиков, да еще послужим?..

Я только потом себя поймал на том, что вместо ответа вслух, просто помотал головой и трубку бросил. На календарь в часах глянул - мать честная, 24-е декабря! Да и время уже 18 с минутами, до поезда полтора часа, а трястись до станции со всей возможной скоростью - час двадцать. Я бегом к начальнику местному: дескать, выручайте, горю! Конечно, дал он машину, понеслись. Подъезжаем к станции, по времени - опоздали на пять минут, а поезд стоит, то-то радость. Подлетели, я на последнюю площадку прыгнул прямо из машины, поезд сразу тронулся. Пошел в 11-й вагон, там всегда наш наряд ездил, по проверке документов. Пришел к ним - оказалось, начальник заставы на станцию позвонил, и старший наряда специально из-за меня поезд придержал. Надо же, сколько чести одному охламону! Хорошо, что мир не без добрых людей. Пока до отряда ехали, я лихорадочно пытался вспомнить, а где же мои шинель и парадная форма и в каком состоянии они находятся? Это те, кто в штабе да на подхозе служили, к увольнению за полгода готовились, а всем остальным некогда было. Ничего не вспомнил, да ладно, думаю, ночь длинная, успею все в порядок привести. Едва вошел в казарму - ко мне сразу человек пять подскакивают и давай на меня форму мерить, как в хорошем ателье: "Тут обрезать, здесь подшить, там погладить..." Я опешил и проблеял:

- Да вы чего, ребята, я и сам...

Но договорить мне не дали. Дежурный по роте, Вовка Кап, сгреб меня в охапку и пихнул к умывальнику:

- Шуруй мыться, самостоятельный, мы тебе воды нагрели, а через десять минут чтоб спал, как младенец, без тебя управимся. Чего там в тебе мерить, шкурка с дырками!

Свалился в сон я тогда, как в яму - устал да и понервничал порядком. А утром проснулся, гляжу и глазам не верю: висит на спинке кровати моя форма, отутюжена - об стрелки порезаться можно, все сверкает, даже награды на месте. Сапоги - хоть смотрись в них, так блестят. Облачился, глянул на себя в зеркало - ну не может быть! Ребята рядом стоят, улыбаются. Я руками развел, что тут скажешь? Поблагодарил и бегом с остальными счастливчиками обходной лист подписывать и расчет получать.

Вечером собрались в казарме, сели в круг с теми, кому еще служить поговорить напоследок да попрощаться. Офицеры наши пришли - ротный и начальник инженерного. Попели песен под гитару, потрепались. Всем так много сказать тогда хотелось, но ничего путного не вышло, все какие-то общие слова, пожелания, невесело как-то... Ротный с "инженерным" тогда всех еще раз спросили:

- Ребята, кто на сверхсрочную хочет остаться, последний шанс, решайтесь! Граница от себя просто так не отпустит, помянете на гражданке. Там уже совсем не та жизнь, что вам помнится, весь мир перевернулся с ног на голову...

Но мы только плечами пожимали, ну что там могло сильно измениться за два года? Никто из наших не остался, все домой рвались. Попрощались с грехом пополам, отправились на "шмон" в клуб. После проверки чемоданов (можно подумать, что найдется дурак, который с собой оружие или еще какую дрянь домой потащит!) пожали руки своим командирам в последний раз и - в автобус. Пока служил, думал, будем уезжать - автобус от криков радости развалится, а тут... Молчком все в окна уставились - и ни слова, лица у всех жесткие, хмурые. Я себя не сразу поймал на том, что глазами словно вобрать, впитать в себя все старался напоследок, с собой в сердце увезти: дорогу, бухту, черные кривые деревья, кочки на болоте, желтый сухой камыш, сопки эти ненавистные, вдоль-поперек истоптанные, наблюдательные вышки...

Поезд подошел, у всех билеты в разные вагоны, а мы сгрудились напротив 11-го, по привычке. Загрузились, а потом давай с пассажирами билетами меняться - никто не захотел из "своего" вагона уходить. Пока последнюю заставу нашего отряда не проехали, никто спать не лег, а все вялые разговоры - только о службе. Уже совсем ночью, приятель мой еще по взводу повышенной боеспособности, Женька Паркин, сорвался куда-то, ни слова не говоря, вернулся через несколько минут с двумя бутылками водки и пакетом закуски.

- Давайте выпьем братцы, домой же едем, не в командировку. Все, все кончилось, радоваться надо. Да заодно и помянем, и службу, и тех, кто не дожил... - и к наряду:

- Разрешите, товарищ прапорщик? Вы не против, мужики?

Те руками замахали:

- Да пейте, конечно, полное право имеете, а мы просто с вами посидим за одним столом.

Я пить не стал (после того, как на войне месяц спиртом вместо воды умывался, мне и смотреть на водку жутко было), сжал руку в кулак, как и те, кто на службе, чокнулся со всеми. Но после выпитого веселья не прибавилось, почти все спать разошлись, а я к прапорщику подсел. Мы с ним, вроде, земляки - он из Томска родом, недавно из отпуска вернулся.