– Понятно. Продолжайте о дезинформации. Как вы видите ее технически?

Чунеев опять зашелестел листками подготовленного доклада:

– Я окружаю одного из буйных германских консулов своим наблюдением. Люди для этого имеются. Мы внедряем в состав их выявленной агентуры несколько моих помощников. И те находят для шпионажа русского офицера. Продажного, беспринципного, ну, полного негодяя… Офицер тот обязательно должен служить в большом штабе, чтобы иметь доступ к стратегической информации. Как минимум в бригадном, а лучше в дивизионном. Значит, о нашей операции придется известить начальника той дивизии.

Юденич подумал и неохотно кивнул:

– Вы правы, хоть расширять круг осведомленных людей очень не хочется. Но сейчас в Персии всего две наших дивизии – Кавказская кавалерийская генерала Шерпантье и Четвертая Кавказская казачья генерала Чернозубова. Какую выбрать?

Лыков-Нефедьев сразу дал ответ:

– Казачью. Сами знаете – дивизия Шерпантье элитная, ее называют полугвардейской. Какие полки! Нижегородский, Тверской и Северский драгунские, цвет армейской кавалерии. В такой дивизии найти «изменника» трудно, никто нам не поверит. Да и сам Густав Класс Роберт Шерпантье… как бы это помягче сказать… не годится для секретных операций.

– Это почему же? – обиделся за генерал-лейтенанта генерал от инфантерии.

– Характером не вышел, – влез в разговор Драценко. – Самодовольный барин, который по-русски говорит с гвардейским прононсом. Пытается походить на Воронцова-Дашкова, важничает, высокомерен, при этом не очень умен… Я присоединяюсь к мнению Николая Алексеевича – лучше иметь дело с Чернозубовым. Казак, хитрый, опытный, командовал Персидской Его Величества шаха бригадой, знает страну. Да и предателя в кавычках у него подыскать легче.

– Быть по сему, – согласился Юденич.

Поручик продолжил:

– Второй осведомленный в секретной операции будет тот самый офицер, который сыграет роль негодяя. То есть знать всю правду будут шестеро.

Разведчики вздохнули:

– Увы, деваться некуда. Что знают двое, знает свинья. У нас шестеро – опасность утечки велика.

Командарм свел пальцы в кулак:

– Шкуру спущу!

Чунеев продолжил:

– Тут сложный момент. Мы портим человеку репутацию. Ведь шпионы, прежде чем пойти на вербовку, обязательно соберут справки на этого офицера. Если он окажется чистым, как альпийский снег…

Надолго повисла тишина. Поручик поднял очень сложный вопрос. Русский офицер по определению человек чести. Не все они, конечно, таковы на деле, исключений множество, однако тут придется человека порядочного перелицовывать в мерзавца. Публично. Так, чтобы его моральные изъяны были на слуху!

– У вас есть кандидат на эту роль? – спросил Драценко.

– Нет, Дмитрий Павлович. Надо ехать туда, искать подходящего. Если он находится в строю – перевести в штаб дивизии. И начать лепить из него подходящего для шпионов кандидата на вербовку. Сложная задача… Человек сам себя спускает в выгребную яму. Это подвиг, на какой способны немногие. Я бы сыграл нужную роль, но уже засвечен, мне германцы не поверят.

Юденич подытожил:

– Сидя здесь, вы нужного человека не найдете. Поезжайте в Персию, ищите там. Поручаю вам известить под большим секретом Федора Григорьевича[92], пусть тоже помогает. Больше никому ни слова!

– Слушаюсь!

<p>Глава 7</p><p>В Персии</p>

Николка вернулся в Персию в середине апреля и лишь к началу августа смог подготовить все для большой дезинформации. Первым делом он нашел убедительного кандидата в предатели, что оказалось очень трудно. Тщательно перебрав немногочисленных здесь русских офицеров, разведчик остановил свой выбор на сотнике Адриане Гнатченко.

Это был человек непростой судьбы. Отец его, войсковой старшина Кубанского казачьего войска, был отдан под суд за преступления по службе. Сын как раз заканчивал учебу в казачьей сотне знаменитого Николаевского кавалерийского училища, поставщика лучших кадров в русскую конницу. Адриан шел в числе первых, но несчастье с отцом надломило сына. Он быстро скатился в конец списка и вышел в заурядный полк, несущий службу в Забайкалье.

Когда началась Великая война, Гнатченко состоял в чине подхорунжего. После мобилизации для пополнения рядов стали формировать добровольческие части из элементов, какие в армию в мирное время не взяли бы никогда. В числе прочих народилась печально знаменитая Маньчжурская добровольческая конная сотня и была послана на Кавказский фронт. Личный состав в ней был такой, что все воинские начальники старались поскорее избавиться от сотни. Острили, что действительную службу добровольцы проходили на Сахалине (то есть на каторге), а повторительные сборы – по всей тайге… А тут еще маньчжурцев объединили в один отряд с Екатериноградским отдельным пехотным батальном, который до войны являлся дисциплинарным. В Кавказской армии батальон прозвали конокрадским, поскольку вчерашние штрафники были горазды на любое воровство.