Читаем Секрет виллы «Серена» полностью

Короче, школа не так уж плоха. Сильвия и Паола сказали, что рады меня видеть, но так все итальянцы говорят, они постоянно все такие «чмоки-чмоки, che carina», и совсем необязательно это что-то значит. Но Сильвия на самом деле не такая. Она ходит в черной одежде и слушает рок-группу Metallica. Она мне вполне нравится. Сиену я нечасто вижу, она готовится получать Licenza Classica[76]. Она всё еще зациклена на Джанкарло, отчего мне хочется блевать. Я надеялась, что они расстанутся, когда он не написал ей по возвращении из Англии, но два дня назад он просто приехал на своем тупом мопеде и заливал, как потерял свой телефон в Форте-деи-Марми. А Сиена – можете в это поверить? – просто обхватила его руками, и всё опять по новой. Дорогой Дневник, просто унизительно иметь настолько тупую сестру.

Андреа подошел поболтать со мной в школе. Я не знаю почему. Он просто заговорил со мной у шкафчиков, спросил, хорошо ли я провела каникулы, и все такое. Я думаю, это было мило. Он мне не нравится, нет. Но это было приятно.

Во вторник Эмили гуляет по ненавистному рынку с собакой (которую теперь зовут Тотти в честь футболиста Франческо Тотти). Тотти жутко мешает, бурно и громко реагируя на других собак, делая резкие попытки вырваться на свободу, запутывая поводок вокруг ног недовольных пенсионеров; но нет никаких сомнений в том, что с ним Эмили чувствует себя больше своей. Она знает, что все еще похожа на туристку со своим школьным итальянским и слишком чистой плетеной корзинкой, но у туристки не было бы на поводке хулиганского щенка немецкой овчарки. Поэтому она извиняется, тащит скулящего Тотти мимо мясного прилавка и очень радуется возможности понимающе переглядываться с другими собачниками, скромно улыбаться, когда кто-то делает комплименты в адрес размера пса, и шутливо закатывать глаза, когда он снова атакует пекинеса цветочника.

– È un donnaiolo[77].

– Si![78] – Она радостно улыбается, хоть и поймет, что это слово значит «дамский угодник», только когда вернется домой и найдет его в словаре. Конечно, неудивительно, что у итальянцев есть такое слово; куда более удивительно, что существует английский эквивалент.

– Миссис Робертсон! Как приятно.

Она отворачивается от продавца цветов и видит улыбающегося дона Анджело. Хоть он и позволял себе до этого пренебрежительные высказывания о рынке, кажется, его совершенно не смущает, что его застукали тут с корзиной (очень потрепанной) с двумя большими баклажанами и сыром, завернутым в жиронепроницаемую бумагу.

– Хорошо ли вы провели время в Англии? – спрашивает он по-английски.

– Да. Спасибо. – Она уже даже не удивляется тому, что он знает, где она была.

– Увиделись ли вы с семьей? – Он гладит Тотти, чья голова уже на уровне талии дона Анджело.

– Ну, – Эмили злится, понимая, что краснеет, – моих родителей не было дома. Уехали отдыхать. Но я встретилась со многими друзьями.

Следует пауза, в которой она чувствует молчаливое осуждение родителей, решивших отправиться в отпуск, когда их дочь приехала в гости, и абсолютное непонимание того, что какие-то друзья сумели заменить настоящую, священную famiglia[79]. Но когда священник начинает говорить, его голос звучит добродушно:

– А с вашим мужем?

– О да. Мы встретились. – В последний их день в Брайтоне Пол приехал увидеться с детьми. У Эмили было ровно десять минут наедине с ним в лавке безделушек на брайтонском пирсе. Там, среди конфет в полоску и огромных леденцов с надписью: «Лучший друг», выведенной замысловатыми буквами, они поговорили о том, что у них нет денег и что Пол живет с двадцатидвухлетней персональной тренершей из Сайренсестера. «У нее есть немного собственных сбережений». «Да. Я так и подумала», – сказала Эмили, глядя на нелепую соску, сделанную из сахара.

«Мне очень жаль», – неловко извинился Пол, позвякивая мелочью и не глядя ей в глаза. «Все в порядке», – успокоила его Эмили. Хотя, конечно, все далеко не было в порядке.

Следует еще одна пауза, а потом дон Анджело бодро говорит: