Читаем Секрет рисовальщика полностью

Перед отъездом Галкин еще раз проинструктировал нас насчет предстоящей операции. Кроме того, майор предупредил Синицына, что за меня лейтенант отвечает головой. В его словах проскальзывало что-то отеческое. Мне даже показалось, что Галкин действительно переживает за меня, и лишь неотложность предстоящего нам дела вынуждает его без боя уступить свое «опекунство» над самым юным представителем своей группы.

До Ташкента мы добирались в плацкартном вагоне. Мне досталось место на верхней полке. И я с интересом наблюдал за происходящим вокруг. Половину пассажиров составляли женщины-узбечки в пестрых, как павлиний хвост, платках и таких же шелковых платьях. В сравнении с ними мужчины были одеты куда как скромнее. Преобладал серый цвет. Если не считать расшитых белыми узорами тюбетеек и двух-трех цветных халатов. Женщины шумно переговаривались на манер базарных торговок, не обращая совершенно никакого внимания на галдеж их сопливой ребятни. В то время как мужчины, особенно старшего поколения, безучастно озирались вокруг или, время от времени, дремали. Еще на вокзале лейтенант Синицын приобрел несколько газет. Теперь же он упорно пытался вникнуть в смысл написанного там под аккомпанемент восточных языков. Я умудрился уже набросать на листке и уронившего свою седую голову на плечо соседа старика, и выглядывающую из-под полы его халата бестолковую мордочку ягненка, как Синицын постучал в мою полку. Я свесился вниз.

— Галкин выделил нам с тобой деньги на покупку одежды, — сообщил он.

— Гражданки, что ли? — не поверил я своим ушам.

Лейтенант улыбнулся. Я спустился на его полку, сообразив, что Синицын изнывает от скуки.

— Ты размеры-то свои вспомнишь? — поинтересовался Синицын.

Я призадумался.

— А, не ломай себе голову, — успокоил он меня. — Я думаю, в ташкентских магазинах обслуживание лучше, чем в глубинке. А если нет, то будем мерить до тех пор, пока не подойдет.

Я согласно кивнул. В этот момент ягненок жалобно заблеял.

— Видишь, и барашек со мной согласен, — быстро отреагировал лейтенант.

Старик-узбек беззлобно хлопнул по ушастой голове своей морщинистой ладонью, от чего ягненок тут же и спрятался.

Мы посмотрели на дремавшего старика и продолжили беседу.

— Интересно, а почему мы не можем заниматься этим делом в форме? — спросил я.

— Ну, вот ты сам подумай… — он запнулся. — Слушай, тебя же вроде Вячеславом зовут?

— Да.

— Давай хотя бы на время этой поездки перейдем со званий на имена, — неожиданно предложил он. И потом добавил: — Меня Алексеем кличут.

Он протянул мне руку. Я с готовностью ее пожал.

— Так вот, Вячеслав, ты сам подумай, если мы к тому партийному чину в его больничную палату в форме нагрянем, так сказать, в кирзовом грохоте, как он на это отреагирует?

Я пожал плечами.

— Да его же кондратий хватит.

— Почему?

— Потому что все партийные, особенно ветераны КПСС, ужасно боятся людей в форме.

— Почему это? — снова не понял я.

— Как бы это тебе получше объяснить? В момент становления коммунистической партии ее членам приходилось переживать многочисленные трудные этапы. Они подвергались частым проверкам. Ведь КП нуждалась в убежденных и надежных приверженцах своим идеалам. Потому, особенно в ее ветеранах, крепко засело чувство страха. Страха за возможные сделанные ими ошибки, а также за ошибки, которых они не сделали, но еще могут сделать, даже сами того не осознавая.

— Какое же это отношение может иметь к партийному работнику, с которым нам предстоит познакомиться?

— Самое непосредственное. Пока мы еще не знаем тонкостей, но тот факт, что человек с партбилетом попадает в сомнительную ситуацию с участием бюста вождя пролетариата… в который, возможно, вселилась нечистая сила… может даже в наше время потянуть на путевку в психиатрическое заведение.

— Но нам ведь еще даже не известно, что здесь замешана нечистая сила.

— А это, поверь мне, уже не столь важно. Люди, отвечающие за чистоту репутации как всей организации, так и ее отдельно взятых членов, не потерпели бы даже намека на что-то подобное.

— Подождите, товарищ лейтенант…

— Вячеслав, мы ведь договорились. Называй меня Алексеем.

— Прошу прощения. Я хотел все же выяснить вопрос с нечистой силой.

— Продолжай.

— Я не помню, чтобы майор Галкин хоть словом упомянул об этом. Он лишь произнес слово «катавасия».

— Нет. Он не просто сказал «катавасия». Галкин сказал, что «во всей этой катавасии не последнюю роль играет… бюст Ленина».

Мне пришлось согласиться с лейтенантом и даже позавидовать его памяти.

— Пусть так! Однако из этого не следует, что здесь замешана нечистая сила, — не унимался я.

— Во-первых, Вячеслав, мы с тобой не члены родительского комитета, которых послали разобраться, почему Петя Иванов опять не появился в школе. Так? Так! И поверь мне, что если бы ветерану партии бюст Ильича просто упал бы на ногу, навсегда изменив размер его обуви, или разбил ему нос, когда старичок, задремав, уронил голову на стол, нас бы по таким пустякам не стали бы привлекать. Согласен?

Мне не оставалось ничего другого, как признать его правоту.