— Металлическая полоса вокруг двери и металлический желоб вокруг рамы. Полоса вплотную входит в желоб, так что дверь закрывается почти герметически.

— Думаю, не так плотно, чтобы нельзя было просунуть тонкий шнур.

— Может быть, мистер Карелла, но дело не в этом.

— В чем же?

— Из-за этих металлических полос дверь закрывалась с трудом. Надо было тянуть ее на себя изо всей силы и налегать всем весом — а у отца был немалый вес, — и потом уже задвигать запор, фактически задвигать его в скобу, прибитую к дверной раме. Вы понимаете, к чему я говорю это?

— Да. Если дверь запиралась с таким трудом, то было бы невозможно просунуть задвижку в скобу из коридора с помощью шнура. Я понял, что вы имеете в виду.

— Итак, предположим, что я ненавидел своего отца, жаждал получить свою долю наследства. Предположим, что все мы желали его смерти. Но что делать с закрытой дверью? С дверью, запереть которую можно было только с огромным трудом и лишь изнутри. Никакой шнур не помог бы запереть эту дверь снаружи, и перед этим неопровержимым фактом даже вы должны будете признать, что мой отец покончил жизнь самоубийством.

Карелла тяжело вздохнул.

Магазины закрывались в шесть, и Тедди Карелла бродила по улицам, размышляя, стоит ли зайти в кафе и выпить чашку кофе. Стив обещал роскошный пир, и ей не хотелось, чтобы чашка кофе спутала его планы.

Стояла чудесная, теплая погода, необычная для октября. Октябрь — ее любимый месяц, даже когда погода капризничает. «Может быть, я пристрастна, — думала Тедди, — но этот месяц — настоящий праздник для глаз. Пусть у меня никуда не годные уши — это звучит как-то самоуничижительно, почти по-китайски, — но зато зоркие глаза, вбирающие в себя все краски осени.

Интересно, как я буду выглядеть в платье для беременных. Ужасно.

Я потолстею.

А Стив — не разлюбит меня?

Конечно, нет, что за глупые мысли. Только, потому, что женщина раздувается и становится похожей на пузырь, теряет талию и приобретает висячие груди и толстый зад и…. Господи, Стив меня возненавидит!

Нет. Не разлюбит. Любовь терпелива и великодушна, любовь — это добро. Интересно, как я буду относиться к Стиву, если он вдруг станет весить восемь тысяч фунтов? Господи, я буду любить его, даже если он будет весить десять тысяч фунтов. Но ему нравится моя фигура и, может быть… Я сделаю все, что в моих силах, сяду на диету и буду следить за своим весом, и я позвоню лейтенанту Бернсу, попрошу его, чтобы он посылал по вызову к хорошеньким вдовушкам только холостяков. Решено, никакого кофе. Может быть, в самом кофе не так уж много калорий, но зато в сахаре… Никакого кофе. Я похожу и буду любоваться на витрины, это полезно для фигуры. Или, может быть, пойти прямо в участок?

Может, Карелла вернется немного раньше, чем думал. Я сделаю ему сюрприз. Да, я так и сделаю. Пойду к нему на работу и подожду его.

Может быть, он обрадуется, когда войдет в дежурку и увидит меня».

Человек шел по улице с опущенной головой. Ветра не было, по крайней мере сильного, воздух словно ласкал легкими прикосновениями, но человек тащился с опущенной головой, потому что никогда не чувствовал себя человеком в этом городе, никогда не был самим собой. Он старался держать голову пониже, втягивая ее как можно больше в плечи, словно черепаха, ожидающая неизбежного удара.

Человек был хорошо одет. Твидовый костюм, аккуратный синий галстук приколот к белой рубашке тонкой золотой булавкой, на ногах — темно-синие носки и черные туфли. Он знал, что выглядит точно так же, как любой другой прохожий, но казался сам себе нереальным, чужим. Человек шел, засунув руки глубоко в карманы и опустив голову.

Поскольку он смотрел себе под ноги, то заметил лист голубой бумаги, лежащей на тротуаре. И так как ему некуда было особенно спешить в этом враждебном городе, заставлявшем чувствовать себя ничтожеством, он поднял бумагу и стал изучать ее, пробегая по строчкам любопытными карими глазами. Голубой лист бумаги был первым экземпляром шедевра, сочиненного Мейером, который он пустил по ветру, просунув сквозь решетку окна на втором этаже полицейского участка 87. Остальных двух экземпляров на тротуаре не было. Лежал только один голубой лист бумаги, и человек, изучив его, подошел к большой уличной урне, установленной прямо под лампой утла дома. На урне было написано: «Соблюдайте чистоту в нашем городе».

Человек скомкал послание Мейера и бросил его в урну.

Потом сунул руки в карманы, опустил голову и продолжал путь по враждебному городу.

Имя этого человека было Хуан Альверра, и он прибыл всего три месяца назад из Пуэрто-Рико. Никто в этом городе не позаботился о том, чтобы научить Хуана английскому языку, которым пользовался Мейер, трудясь над своим сочинением. Хуан Альверра умел читать и писать только по-испански.

Глава 10