Читаем Самые страшные каникулы полностью

«А что такого? — размышлял он. — Еще и быстрей получилось бы. Все-таки Унгхыр старая, она не может идти быстро… А ведь Хозяин Зайцев сказал, чтобы дошли до темноты в какое-то там селение… Селение деревянных людей! Интересно, почему их называют деревянными? Наверное, они столяры, или плотники, или лесозаготовители. С деревом работают — а иначе как же? Не могут же люди быть и в самом деле деревянными! Охота на них поскорей поглядеть. Наверное, Унгхыр так медленно идет потому, что боится: я устал. Надо обогнать ее и пойти впереди! Конечно, тогда и она сможет идти быстрей. А если начнет отставать, я ее подожду!»

Тропа была такая узкая, что нужно было сойти с нее, чтобы обогнать Унгхыр. Володя сделал шаг в сторону, как вдруг его ухватил за джинсы колючий стебель дикой ежевики. Он покачнулся, поскользнулся, отшатнулся в сторону, по инерции сделал несколько шагов… и обнаружил, что тропа пропала.

Пропала и Унгхыр.

Деревья сомкнулись вокруг…

Володя растерянно оглядывался. С какой же стороны была тропа? Причем только что была! Несколько секунд назад!

Там? Или там? Неизвестно!

Кажется, придется окликнуть Унгхыр. Вообще-то Володина мужская гордость этому противилась: ну что такое, таскается второй день за этой бабулей, конечно, очень доброй и заботливой, но ведь совершенно слабосильной! Да еще не может без нее элементарную тропу найти!

Он еще потешил немножко, конечно, свою гордость, пока молча метался туда-сюда, пытаясь снова встать на тропу. Но в конце концов оба они — и Володя, и гордость — смирились. Гордость признала свое поражение, и Володя, вздохнув, позвал негромко:

— Бабушка!

Ответа не было.

Не слышит?

Крикнул погромче:

— Бабушка! Унгхыр!

Слабо отозвалось что-то слева… Володя ринулся туда, но путь преградила огромная пихта, на которой там и сям висела паутина, немножко похожая на большие кружевные салфетки. Плохо было только, что нити этой паутины тянулись к соседним деревьям и мешали обойти пихту.

Володя только собрался наклониться, чтобы подобрать какую-нибудь ветку и расчистить себе путь, как вдруг паутина задрожала. Так дрожит земля от шагов великана! Володя не без тревоги вскинул голову — и насмешливо улыбнулся: это был всего лишь паучок, который стремительно бежал по сотканным им же самим серебристым дорожкам. Вот он приостановился — и, выпуская из брюшка тонкую, с каждым мгновением удлинявшуюся нить, начал стремительно опускаться к Володе.

Володя передернулся — он терпеть не мог пауков. Особенно таких… стремительно приближающихся, да еще с каждым мгновением увеличивающихся в размерах!

Да-да, крошечный паучок, опускаясь, уже сделался величиной с большую стеклянную чашку, из которой Володина мама любила пить бульон. Кружка так и называлась — бульонница.

Еще удивительно, как его удерживала паутинка!

Володя отпрянул от приближающегося чудища, в которое обратился паучок, — мохноногого, мохнобрюхого чудища с мощными жвалами, по которым шли зеленоватые фосфоресцирующие полосы. Так же фосфоресцировали шесть выпуклых глаз. Две верхние конечности у паука были хитиновые, но оканчивались как бы меховыми рукавичками — и смешными, и омерзительными ну просто до тошноты.

Покачиваясь на паутинке, паук поджал под себя все ноги, кроме этих двух конечностей в «рукавичках». И потянулся ими к Володе, медленно разевая окаймленную зелеными полосами пасть.

Володя резко качнулся назад — и сильно ударился обо что-то всем телом и головой. Даже в глазах потемнело!

Он зажмурился от боли в затылке, потом, спохватившись, что сейчас паук в него вцепится, в панике открыл глаза, да так и вытаращился…

Паука не было.

Исчез?!

Нет, не исчез — с невероятной быстротой втянулся обратно на свою паутину! Вон, маячит наверху — крошечный, с булавочную головку и уже не пугающий ничуточки!

«У страха глаза велики, — подумал Володя, изо всех сил призывая на помощь чувство юмора или хотя бы что-то в этом роде. — Вернее, у страха вместо глаз — увеличительные стекла! Лупы! Однако обо что же это я так здорово ударился?»

Володя повернул голову и увидел, что стоит, прижавшись спиной к стволу засохшего дерева, потемневшему от времени и дождей. Из ствола там и тут торчали голые обломанные сучья, словно навостренные ножи. Как он только на эти ножи не наткнулся?!

Осторожно отодвинулся, отряхнулся, шагнул, внимательно глядя под ноги, надеясь разглядеть тропу, — но замер, услышав сзади мучительный стон.

Оглянулся — и обмер. Там, около дерева с сучьями-ножами, стоял какой-то мальчишка. Нормальный мальчишка — не в дурацких местных одежках, а в обыкновенной измятой футболке, в джинсах и кроссовках. У мальчишки были самые обыкновенные русые волосы, но глаза его были закрыты, а рот кривился от мучительной боли. Иногда стон срывался с его губ, и тогда на шее надувался какой-то красный пузырь…

Да ведь это кровь! В крови и руки, и ноги мальчишки! Он наткнулся на сучья, которые только чудом не проткнули Володю! Да-да, он тоже мог бы стоять вот так же и медленно умирать, пронзенный этими сучьями насквозь — а самый острый, самый опасный сук продырявил бы ему горло!