— Сударь! — начал он, едва завидев американца. — Мне передали дома вашу карточку, и я, как только освободился, пришел узнать, чему обязан вашим визитом.

— Сударь! — отозвался Камилл. — Вас действительно зовут Конрад де Вальженез?

— Да, сударь.

— Вы, значит, приходитесь кузеном мадемуазель де Вальженез?

— Это так.

— Единственной целью моего визита было узнать от вас, единственного, насколько я слышал, законного наследника, о ваших намерениях в отношении мадемуазель Сюзанны.

— Я с удовольствием вам отвечу, сударь. Но прежде я хотел бы знать, на каком основании вы задаете мне этот вопрос. Вы ведете дела моей кузины, вы ее адвокат или советник? Что вас интересует? Ее права или мои чувства?

— И то и другое.

— В таком случае, сударь, вы ее родственник и ведете ее дела?

— Ни то ни другое. Я был близким другом Лоредана и считаю, что этого вполне достаточно, чтобы справиться о судьбе его сестры, ставшей отныне сиротой.

— Очень хорошо, сударь… Вы были другом господина де Вальженеза. Тогда почему вы обращаетесь ко мне, его смертельному врагу?

— Потому что я не знаю других его родственников, кроме вас.

— Значит, вы взываете к моему милосердию?

— Да, к вашему милосердию, если угодно.

— В таком случае, сударь, почему вы говорите со мной в подобном тоне? Почему вы так возбуждены, взволнованы, нервны? Тот, кто исполняет лишь свой долг, как вы в данную минуту, не смущается, как вы сейчас. Добрые дела совершаются спокойно. Что же с вами такое, сударь?

— Мы здесь встретились не затем, чтобы обсуждать мой характер.

— Безусловно, однако мы обсуждаем интересы лица, которое отсутствует. И делать это надлежит спокойно. Итак, в двух словах: о чем вы изволите спрашивать?

— Я вас спрашиваю, — перешел Камилл на резкий тон, — что вы намерены предпринять по отношению к мадемуазель де Вальженез?

— Имею честь вам заметить, сударь, что это наше дело — мое и кузины.

— Иными словами, вы отказываетесь отвечать на мой вопрос?

— Да, отказываюсь, хотя бы просто потому, что не хочу этого говорить.

— Поскольку я говорю от имени брата мадемуазель Сюзанны, я считаю ваш отказ бессердечным.

— Чего же вы хотите, сударь! Мое сердце сделано не из того же материала, что ваше.

— Я, сударь, откровенно изложил бы свою мысль, и если бы меня спросил мой друг, я не оставил бы его в неизвестности относительно судьбы несчастной сироты.

— Почему же, сударь, вы оставили в неизвестности Коломбана относительно судьбы несчастной Кармелиты? — сурово заметил Сальватор.

Американец побледнел и вздрогнул; он попытался уколоть собеседника, а получил настоящую пощечину.

— Каждый встречный будет бросать мне в лицо имя Коломбана! — в бешенстве вскричал он. — Ладно! Вы заплатите за всех, — продолжал он, угрожающе посмотрев на Сальватора. — Вы мне ответите!

Сальватор усмехнулся, как, должно быть, усмехается дуб, глядя на волнующийся тростник.

— Даст Бог, я вам отвечу! — прошептал он с гадливым видом, намекая на вызывающее поведение Камилла.

Тот, не владея собой, замахнулся было на гостя, как вдруг Сальватор с невозмутимым видом (как мы это видели не один раз на протяжении нашего повествования) перехватил руку Камилла и сдавил ее с такой силой, что американец попятился.

— Как видите, вы теряете самообладание, сударь, — заметил Сальватор, возвращаясь на место.

В этот самый момент вошел лакей с письмом, которое только что спешно доставил посыльный.

Камилл бросил было письмо на стол, но по настоянию лакея, снова взял его в руки и, попросив позволения у Сальватора, прочел следующее:

— Передайте, что я согласен, — приказал Камилл лакею; он разорвал письмо и бросил клочки в камин. — Господин Конрад, — прибавил он, подняв голову и шагнув к Сальватору, — прошу меня простить за резкие слова: они объясняются лишь дружескими чувствами, которые я питал к Лоредану. Мадемуазель де Вальженез сообщает мне о том, что вы обошлись с ней по-братски. Мне остается лишь выразить вам сожаление по поводу своего поведения.

— Прощайте, сударь, — сурово ответил Сальватор. — А чтобы мой визит не оказался бесполезным, я позволю себе дать вам совет: постарайтесь не разбивать женские сердца. Не у всех такое ангельское смирение, как у Кармелиты.

Поклонившись Камиллу, Сальватор удалился, оставив молодого американца в большом смущении.

XVII

ГОСПОДИН ТАРТЮФ