Читаем Салимов удел полностью

Не успеете вы взрыхлить и пару полосок, как одно из лезвий сломается о пропущенный камень. Чтобы поставить новое, вы заставляете старшего сына приподнять сцепление, чтоб до него можно было добраться, а первый комар нового сезона кровожадно звенит над ухом, от тонкого зудения слезятся глаза, и в голову всегда приходит, что именно такой звук, должно быть, слышит псих непосредственно перед тем, как убить своих детей, сунуть голову в духовку и открыть газ или нажать большим пальцем ноги на курок двустволки тридцатого калибра, стволы которой только что впихнул себе в хавальник. Потом скользкие от пота пальцы вашего парнишки соскальзывают, и одно из неповрежденных круглых лезвий обдирает вам руку. Наступает тот момент бездушного отчаяния, когда оглядываешься по сторонам, не сомневаясь, что вот сейчас бросишь это занятие и запьешь, или же поедешь в банк, где лежат твои закладные, и объявишь себя банкротом. В такой вот миг ненависти к земле, к мягкому подсасыванию силы тяжести, которое удерживает на ней, ты и любишь ее тоже, ты понимаешь, что она знает и всегда знала тьму. Земля завладела тобой целиком и полностью, земля и женщина, в которую ты влюбился старшеклассником (только тогда она была девчонкой, а ты ни хрена не знал про них, знал только: каждый заводит себе девчонку и держится ее, а она исписала твоим именем обложки всех учебников, и сперва ты ее отшил, а потом она тебя, а потом вам обоим уже не приходилось беспокоиться о такой ерунде), и дети, зачатые на скрипучей двуспальной кровати с треснувшим деревянным изголовьем. После того, как спускалась тьма, вы с женой делали детей - шестерых, семерых, а то и десяток. Тебя держит в руках банк, держит в руках фирма, торгующая автомобилями, а еще универмаг Сирса в Льюистоне и Джон Дири из Брюсуика. Но главным образом город держит тебя потому, что ты знаешь его так, как знаешь форму жениной груди. Тебе известно, кто будет околачиваться днем у магазина Кроссена, вылетев с работы из "Нэпп Шу", и узнаешь, у кого с бабой непорядок даже раньше, чем он сам это поймет (как Реджи Сойер, у чьей жены, Бонни, ствол прочищает шомполом паренек из телефонной компании), ты знаешь, куда ведут дороги и где можно в пятницу после обеда стать на прикол с Хэнком и Нолли Гарднером, чтобы выпить пару упаковок, а то и пару ящиков пива. Ты знаешь, как лежит грунт и как в апреле пройти по Болотам, не замочив голенищ сапог. Ты знаешь город. А город знает тебя: и как болит промежность от сиденья в тракторе, когда вечером закончишь боронить, и что шишка на твоей спине - всего-навсего киста и причин для беспокойства, как сперва намекал доктор, нету. Город знает, как у тебя не идут из головы пришедшие в последнюю неделю месяца счета. Он насквозь видит твое вранье, даже если врешь ты самому себе: например, будто собираешься не на этот год, так на следующий свозить жену с детьми в Диснейленд, или будто тебе по карману новый цветной телевизор, если осенью пустить часть леса на дрова... или что все будет нормально. Быть горожанином - ежедневный акт такого полного общения, что по сравнению с ним то, что ты проделываешь с женой в скрипучей кровати - просто рукопожатие. Быть горожанином - штука прозаическая, чувственная и затягивающая, как алкоголизм. В темноте город принадлежит тебе, а ты - городу, и вместе вы спите как убитые, ни дать ни взять камни с твоего северного поля. Здесь нет никакой жизни, кроме медленного умирания дней, а значит, когда на город обрушивается зло, его явление представляется без малого предопределенным и сладостным, как морфий. Все равно, как если бы город знал о грядущем зле и о том, какую форму оно примет.

У города есть свои секреты, и он умеет их хранить. Горожане всего этого не знают. Им известно, что жена старого Олби Крейна сбежала с заезжим торговцем из Нью-Йорк-сити... или они думают, что им это известно. Но, когда коммивояжер ни с того, ни с сего бросил ее, Олби раскроил ей череп, привязал к ногам груз и сбросил в старый колодец. Двадцать лет спустя Олби мирно умер в своей постели от сердечного приступа, так же, как умрет ближе к концу нашей истории его сын Джо. Может быть, однажды какой-нибудь пацан наткнется на старый колодец, спрятанный в заглушенных сорняками ползучих побегах ежевики, оторвет выбеленные и выглаженные непогодой доски и увидит на дне выложенной камнями ямы уставленные вверх пустые глазницы рассыпающегося остова, на чьи ребра будет свисать позеленевшее обомшелое ожерелье - подарок душки-коммивояжера.

Они знают, что Хьюби Марстен убил жену, однако остаются в неведении относительно того, что он сперва заставил ее сделать, как все происходило с четой Марстенов за несколько секунд до того, как Хьюби снес Берди голову в разогретой солнцем кухне, где в горячем воздухе висел запах жимолости, подобный удушливой сладковатой вони незакрытой выгребной ямы. Они понятия не имеют, что она умоляла мужа убить ее.