Читаем Сады полностью

Очень интересно. Два человека встретились через столько лет...

Вокруг толпились ребята. «Ребята» — это, конечно, громко сказано. Как поётся в романсе: «Были когда-то и мы рысаками...»

— Расскажи про дрезденскую.

— Вот так встреча!

— И где только человека ни носит?

В это время вошёл военком, поздоровался и объяснил, зачем нас вызвали. Он поблагодарил всех за службу, взял у нас военные билеты. В случае чего, говорит, вас вызовут и мы вместе с молодыми встанем в единый строй.

— У нас тут вечер воспоминаний, товарищ военком, — сказал кто-то. — Про дрезденскую тюрьму рассказывают.

— Что за дрезденская тюрьма? Я, например, о ней ничего не слыхал.

Я рассказал про ту тюрьму.

Жили в подземелье, солнца не видели. Утром и вечером, дважды в сутки, свежий воздух подавали в наше подземелье, на глубину в тридцать метров. Как мотор завыл, знай — солнышко взошло или сумерки опустились. Поначалу, как водится, дезобработка. Заключалась она в том, что стригли. Три эсэсовца стригли: двое под мышками, один спереди. Эсэсовцы известно какие парикмахеры: не стригли, а вырывали волосы машинками. Попробуй вскрикнуть от боли, — они тебя по голове — раз! Один из них промахнулся, мне по скуле угодил, да так, что «салазки» свихнул. Смеху было среди них... Ну потом, правда, в порядок меня привели: с другой стороны врезали, всё на место и стало. После этого я две недели не мог ни глотать, ни говорить. Дезкамера была отменная, тепло там было и днём, и ночью: одежду дезинфицировали и людей сжигали. Случалось, что и живьём. Да, да. живьём. Ежели «артц» наметил — в печку пойдёшь. На носилки — и туда. В бане, к примеру, на жёлтый кафель можно, на белый — нельзя. А станешь — изобьют до полусмерти. В камерах на полу камни раскиданы, будто с самого сотворения мира. Сдвинешь — смерть; как спали, сам бог знает. И способ раздачи пищи придумали тюремщики особый. Бежишь по коридору вдоль строя вахманов, под черпак миску суёшь, раздатчик льёт — не смотрит. Промахнулся — без обеда, да ещё эсэсовцы палками проводят. Ложек не было, хлебай как знаешь, срок — пять минут. Обжигаешься, пьёшь. Не успел — миску отбирают, остатки — в котёл. На завтра. Однажды ворвались пьяные эсэсовцы, стали забавляться: бокс промеж узников устроили. Если кто бил мягко — эсэсовцы «исправляли» как надо. Потом пришёл «артц», тоже пьяный, отобрал избитых — семь человек! — и в крематорий. Живьём.

Так я бегло рассказывал про дрезденскую тюрьму.

Палачи хотели не просто извести нас. Они хотели, чтобы мы до того, как погибнем, забыли о своём прошлом. Будто бы наша жизнь никогда и не была иной. Будто не было у меня ни детства, ни юности, ни Клавдии, ни Лидки, ни Любы. Система, придуманная фашистами, имела целью превратить нас в животных. Изгладить из памяти всё прошлое, подробности довоенной и даже военной твоей жизни. Свести все желания к простейшим зоологическим инстинктам. Голоден — стремись нажраться, устал — пытайся вытянуться на полу попривольней, хотя вряд ли это удастся, потому что пол усеян камнями. Вот так, выходит, день за днём работала та адская машина разрушения мозга и души, всего того, что делает человека человеком. Много позже я понял — и не сомневаюсь, что верно понял, — что мы были, вот именно, как бы кроликами или крысами, над которыми проделывали свои психологические опыты фашистские изверги...

Вот так я и рассказал о дрезденской тюрьме.

Вижу, «красная комната» не дышит, рты люди пораскрывали, и сам военком стал угрюмым, лицо его как бы осунулось.

— В личном деле вашем про всё это записано? — спрашивает военком. — Что в дрезденской тюрьме и тому подобное...

— И про концлагерь, что возле Лейпцига, тоже записано, — говорю. — Только там жилось уже нам — не сравнить. Да и в Дрездене чуть полегчало, когда охрану СС заменили тотальными. После бомбёжки. Восемь месяцев просидел я в подземелье, а как вытащили нас оттуда на волю, так многие ослепли...

— Это точно, ослепли, — подтвердил тот же капитан.

— Что же мы такого человека не приметили? — пробормотал полковник. — Текучка заедает...

Но тут все зашумели и стали собираться. Как «заедает текучка», было известно едва ли не каждому.

Шёл я домой медленно, взволнованный встречей.

Вечерело, и летний день угасал. Так, кажется, пишут в романах. Длинные тени покрыли узорами улицы, но нисколько не угомонился дневной зной. Мимо проносились автомобили марки «Волга», сновали задорные «Москвичи» и «Запорожцы». Можно подумать, что я отлично разбираюсь в марках машин, но это я так, для видимости.

В нашем дворе имеется два личных гаража. В связи с этими сооружениями и началось моё знакомство с автотранспортом и его заботами.

2

...А было это так. Пришёл ко мне как-то сосед, председатель домового комитета, необыкновенно деятельный пенсионер. Так, мол, и так, Анатолий Андреевич, требуется ваша подпись. Некоторые полагают, что всё им дозволено, и вот действуют, понимаете, в обход... Насчёт личных гаражей речь идёт; для народа, то есть жильцов, большие неудобства.