Читаем Сады Виверны полностью

– Как вы себя чувствуете, господин Боде? – почтительно поинтересовался я.

– Как старый башмак, – ответил он. – Поутру Господь шарит ногой по полу, пытаясь попасть в башмак, и промахивается, промахивается… Можно легко догадаться о самочувствии башмака…

– Радует, однако, что вы не утратили интереса к богословию…

– В полном одиночестве я брожу по пустынным равнинам и холмам ада, – продолжал старик тихим надтреснутым голосом, словно не расслышав моих слов, – спускаюсь в остывшие ямы и щели, касаюсь холодных стен, еще хранящих следы страшных ожогов, и под ногами моими хрустят крысиные кости, и запахи смолы и серы кружат голову, и все болит, все – кости, мышцы, сердце, и слезятся глаза, и отчаяние охватывает при мысли о том, что это навсегда, что ничего не вернуть, не переиграть, не изменить, и тоска, тоска тяжко влачится за мною… – Он вдруг подался ко мне. – Это ужасно, мой друг, обнаружить, что ад пуст. Пуст. Без границ жизнь немыслима, невозможна, но граница между адом и нашей жизнью утрачена, и это мы ее стерли, выпустив порождения ада на волю… – Он вдруг оживился. – Слыхали ли вы, мой друг, о Жеводанском звере?

– О да! Друг нашей семьи – аббат Минье – служил в те годы в Лангедоке и часто рассказывал об этом чудовище. По его словам, некий человек выдрессировал зверя, может быть волка, и научил нападать на людей, но мне кажется, что вся эта история смахивает на легенду, порожденную воображением испуганных невежд…

– Вы правы, господин д’Анжи, многие были напуганы. В тех краях издавна ходили легенды про оборотней, людей, которые по ночам превращаются в чудовищ. К моему великому сожалению, одна из этих легенд связана с де Бриссаками, точнее – с Жаком де Бриссаком из Лангедока, которого называли Черный Жак или Черный Маркиз. Он пожелал изысканной, необычной любви, той, что за гранью, и влюбился в прекрасную женщину-виверну, и она научила его превращаться в крылатого зверя. По ночам они крали смирный скот, убивали невинных детей…

– Аббат Минье говорил, что благодаря Людовику Пятнадцатому и Просвещению Франция первой в Европе вырвалась из плена суеверий…

Слабая улыбка тронула увядший рот господина Боде.

– Вера в чудеса угасает, но чудовища бессмертны…

– Какова же судьба Черного Жака?

– Он присоединился к графу Неверскому и вместе с другими бургундскими и венгерскими рыцарями пал в битве с турками при Никополе. Возможно, он поступил так потому, что наконец-то испытал страх Божий. Может быть, он наконец понял, что не люди заслуживают спасения, а только их души. – Он помолчал. – Мы живем в мире, где разум не всевластен, мой друг, и не потому, что незрел и слаб, а потому, что мы – люди, которые тем и отличаются от животных, что пытаются превзойти себя, свою природу, свой разум, и поэтому, приближаясь к границам непознанного, мы с особенной остротой чувствуем присутствие непознаваемого…

– Вы хотите сказать, что непознаваемое – такая же часть нашей жизни и нашей природы, как и непознанное? То есть мы говорим о Боге?

– Мы говорим о жизни, утратившей границы и подчинившейся беззаконию, и о людях, которые беззаконию противопоставляют произвол, считая, что спастись можно только таким способом, и иногда они спасаются, но всегда – ценой жизни людей невинных… Свободен первый шаг, но мы рабы второго, как сказал поэт… Наша природа ничем не отличается от животной, исполненной безотчетного зла, но мы наделены волей, которая удерживает нас от второго шага…

– Вы ведь пытаетесь навести меня на какую-то мысль, господин Боде, но, по чести говоря, не могу понять, куда вы клоните…

Он придвинул к себе глубокую миску, доверху наполненную рисом, и опустил в нее руку.

– Святость границ спасительна, если количеству вы предпочитаете качество… Если же нет, если вы готовы, как Дон Жуан, переступать любые границы, поддаваясь зову душевной лемаргии, то что ж, это ваш выбор, но пожелать удачи на этом пути, увы, не могу…

Голос его с каждым словом становился тише.

– Опять лемаргия! – воскликнул я. – Но если отбросить все это мракобесие, лемаргия и есть причина и следствие прогресса, основа гуманизма…

– Когда-нибудь избыток гуманизма на пути от Бога к бестии приведет нас на край пропасти, и это произойдет скорее, чем нам сегодня кажется… – Он достал из миски с рисом крошечный пузырек. – Много лет я занимался опытами, пытаясь найти средство от существ другой природы, и наконец случай подарил мне удачу…

– Существа другой природы? Боже правый, о ком вы говорите, господин Боде? О вампирах? О привидениях?

– О тех, кого можно считать versione vergognosa dell’uomo[62], – ответил старик. – В этом сосуде содержится красный меркурий, вещество, похожее на ртуть, но совершенно безвредное, если к нему не добавить истолченного корня колхинкума. Этот цветок пророс из крови Прометея. Этого сосуда хватит, чтобы в считанные минуты уничтожить дракона, вампира, любую нечисть. Красный меркурий испаряется, стоит только открыть пузырек. Для людей он опасен, но не смертелен. Возьмите, друг мой, и дай Бог, чтобы он вам не пригодился.