Читаем Сабанеев мост полностью

Когда началось строительство завода, Тарасов посетил Заинск, и по этому поводу руководство города устроило банкет. За столом секретарь местного райкома партии предложил тост за здоровье сидевшего рядом министра.

– А вы мне кажетесь порядочным человеком, – с явным удивлением громким шепотом, наклонившись к нему, сказал Тарасов, успевший уже выпить чуть больше, чем следовало. – Кого только не встретишь среди вашего брата.

Это было характерное мнение хозяйственного руководителя о партийных функционерах, с которыми приходилось считаться даже министрам. Именно партийные деятели высокого ранга считали себя хозяевами страны. Вот как, например, позволял себе разговаривать с Тарасовым заведующий отделом машиностроения ЦК КПСС Фролов, очень большой партийный начальник нескольких министерств. Инспектируя совместно один из строящихся заводов, они решили для обозрения всей стройплощадки подняться на крышу построенного корпуса. Подошли со свитой к довольно крутой металлической лестнице, не рассчитанной на кабинетных людей.

– Ну, толстозадый, – скомандовал поджарый Фролов, – лезь первым.

И министр, которому уже было лет шестьдесят, имевший комплекцию любителя хорошо поесть, безропотно полез на лестницу.

Не знаю, чего здесь было больше – элементарного хамства или своеобразного амикошонства.

Тарасову еще недолго оставалось руководить министерством. У него обнаружили рак, он лежал в больнице и незадолго до смерти вызвал к себе Полякова, своего заместителя и одновременно генерального директора Волжского автозавода, ВАЗа. Стало понятно, что конец близок и будущего министра благословляют на царство.

Виктор Николаевич Поляков был совершенно уникальным человеком и абсолютной противоположностью Тарасову. Он был аскет, очень высок и худощав, и за одиннадцать лет общения в служебной обстановке, на совещаниях и в командировках, я ни разу не видел на его лице улыбки. Только дело и ничего кроме дела. Невозможно было себе представить, чтобы он в рабочее время – а у него все время было рабочее – рассказывал полтора часа молодому инженеру о своем опыте. Вместе с тем немногочисленные знакомые, которым приходилось с ним общаться в приватных условиях, говорили, что он ведет себя как обычный человек, галантен с дамами, шутит и даже иногда смеется.

Я думаю, что среди советских крупных руководителей он был белой вороной, и не случайно многие из этой среды его не любили. Да и как было им любить человека, который свой высокий пост не использует в личных интересах и отдает часть своего заработка то детским садам, то в Фонд мира? Став министром, он продолжал ездить на «Волге», пока система не подчинила его своим законам. Приехав в Кремль на заседание правительства, он не смог остановиться у подъезда, куда охрана пропускала только членовозы, бежал под дождем, промок, опоздал на несколько минут, получил замечание от премьера Косыгина и пересел на «Чайку».

О его фантастической работоспособности ходили легенды не только у нас, но и в Италии в период проектирования Волжского автозавода, где он заставлял итальянцев работать в привычном ему режиме. А режим его был такой: он приходил в министерство к восьми часам утра, шел на Кузнецкий Мост пешком от Рижского вокзала, недалеко от которого жил, а заканчивал работу поздним вечером; я однажды ушел от него в одиннадцатом часу. Говорили, правда, что днем он полчаса спал в своей комнате отдыха, примыкающей к кабинету. День его был расписан по минутам, и на совещаниях он болтовню не допускал, а выступающих «с чувством, с толком, с расстановкой» обрывал требованием: «Говорите быстрее». Некоторые терялись и замолкали, и больше я их на таких совещаниях не встречал. Я видел его иногда принимающим какие-то таблетки, что естественно для человека на седьмом десятке, но своим организмом он управлял не хуже, чем министерством, и мог ночью в самолете, выслушав очередной доклад, сказать: «А теперь поспим», и через минуту уже слышалось ровное дыхание спящего человека.

После каждого совещания выпускался подписанный министром перечень рассмотренных вопросов с поручениями конкретным людям. Такой документ, который какой-то острослов, используя лексику проходившей в то время в Китае культурной революции, окрестил «дацзыбао», рассылался по управлениям министерства и по заводам и брался помощниками министра на контроль. Моя фамилия постепенно начинала мелькать в этих «дацзыбао» и, таким образом, становилась известной в отрасли.