Читаем С минарета сердца полностью

С минарета сердца

Маяковский, Есенин, Шершеневич и Кусиков были почти ровесниками: Александр Борисович всего на год моложе Есенина и на три года моложе и Маяковского, и Шершеневича, которые оба родились в 1893 году.

Но у относительно старших товарищей-поэтов были свои особые отношения с Богом, одновременно и глобальные по масштабу, и кощунственные по сути:

Я думал — ты всесильный божище,а ты недоучка, крохотный божик.Видишь, я нагибаюсь,из-за голенищадостаю сапожный ножик.……………………………………………………………Я тебя, пропахшего ладаном, раскроюотсюда до Аляски!

В. Маяковский

Ну, чего раскорячил ты руки, как чучело,Ты, покрывший собою весь мир, словно мох?Это на тебя ведь вселенная навьючилаТюк своих вер, мой ленивенький Бог!

Вадим Шершеневич

Разумеется, следует иметь в виду, что на этих строках лежит и печать того революционного богоборческого времени, и стремление поэтов непременно эпатировать читателя, да мало ли еще что!

В другом обращении Вадима Шершеневича звучит не только своеобразное, но и, прямо скажем, панибратское отношение к Творцу:

Ты, проживший без женской любви и без страсти!Ты, не никший на бедрах женщин нагих!Ты бы отдал все неба, все чуда, все властиЗа объятья любой из любовниц моих!Но смирись, одинокий, в холодном жилище,И не плачь по ночам, убеленный тоской,Не завидуй, Господь, мне, грустящий и нищий,Но во царстве любовниц себя упокой!

У Александра Кусикова совсем другое богоощущение. Так, в своем, в сущности, программном стихотворении «Аль-Баррак» он пишет:

О, время, грива поределая,Я заплету тебя стихом,Подолгу ничего не делая,Я мчался на коне лихом.……………………………………..Я этот мир в страну другуюНесу в сознательном бреду.Я радуги дугу тугуюКонцами жилисто сведу!О, вдали белая дорога,О, сладостных томлений рок…Нет в небе Бога, кроме Бога,И Третий Я Его Пророк!

Да, да именно так: сплошь с заглавных букв! Как видите, напористое, гиперболизированное, не слишком скромное стихотворение…

Возникает вопрос: почему и Владимир Маяковский, громогласный и принципиальный борец с религией и попами, и Вадим Шершеневич, не отстававший от Маяковского в своих антибожественных выпадах, так дружелюбно относились к своему молодому коллеге? Верили в его искренность?

Позволю себе реплику «в сторону», или «а парт», как говорят на театре; к развитию сюжета она почти никакого отношения не имеет, зато прекрасно характеризует «рыночные» отношения в поэзии двадцатых годов, которые мне удалось раскопать в процессе работы в связи с героем моего повествования. А подробности эти, на мой взгляд, довольно забавны.

В 1918 (или 1919) году у молодого двадцатидвухлетнего автора, по-видимому, неизбежно влюбленного, вышла книжка под названием «Поэма поэм». Название ее — откровенная калька с Соломоновой «Песни песней» и одновременно с названия поэмы В. Шершеневича, имеющей вызывающее «посвящение»:

Соломону — первому имажинисту,Обмотавшему образами простое «люблю»…

Кусиковская поэма по-молодому напориста, наивна, и в ней прозрачно узнаваемы мотивы молодого Маяковского из «Облака в штанах»:

Все о ней.И о ней — так бы белкой вертеться,ЗапрокинувПушистыеМыслиХвостом.В колесе по ступенькам пустьпрыгает сердце,Мое бедное сердце.Ну, а потом?

Эту лирическую поэму молодой автор ценил необыкновенно высоко — в самом буквальном смысле слова! Так, для сравнения: ежели «Жемчужный коврик» продавался тогда за шесть рублей, то вышеозначенное первое издание поэмы — нумерованное (!), с рисунками от руки (!) Б. Эрдмана продавалось — оцените разницу! — за полновесную тысячу!

А уже второе, извините за печальную подробность, упало в цене в десять раз и отдавалось книготорговцами уже за сотню… Как видите, и тогда, и сегодня печальна финансовая судьба лирических поэм!