Читаем С Макондо связи нет? полностью

Эрендира! Простодушная Эрендира! — воскликнул писатель. Он шагнул навстречу женщине, прижал к себе, будто дочь, которую много лет не видел. Эрендира осыпала его поцелуями, и в какой-то миг Габриэль вдруг понял, что в них нет и намека на дочерние чувства. Страсть и только страсть была в этих жадных и искусных прикосновениях губ. Он неловко освободился от объятий, отступил в недоумении.

— Сумочка… — сказал он, указывая глазами. — Упала…

Из сумочки выпали какие-то бумаги, газетные и журнальные вырезки. Эрендира наклонилась, чтобы поднять их, но от резкого движения бумаги разлетелись в разные стороны. Габриэль увидел, что это его многочисленные фотопортреты и интервью, свежие и многолетней давности, даже пожелтевшие.

— Зачем это? — удивился он.

Эрендира вздрогнула, будто от удара, подняла взгляд.

— Была когда-то простодушной, — мрачно сказала она. Глаза женщины сверкнули. — Смешно получается…

Она задумалась над чем-то своим, бессильно присела на пол, но глаза ее по-охртничьи ловили малейшее движение Габриэля.

Нелепица получается, — упрямо и одновременно вопросительно повторила Эрендира. — Я должна тебя ненавидеть: ты дал мне мерзкую судьбу и определил цену в двадцать сентаво. Когда-то все проститутки мира в сравнении со мной были святыми… Я победила — ушла, захватив с собой бабушкино золото… И вот вместо того, чтобы ненавидеть тебя всей душой и всем своим золотом, я сгораю на костре бессмысленной любви…

Что с тобой было потом? — спросил Габриэль. Его сердце будто стегали крапивой.

Ты-то должен знать. — Эрендира пожала плечами. — Мы бросились бежать, когда Улисс проткнул эту мерзавку в пятый раз. Но он был слаб, Улисс. Его настигли на берегу моря. Через полгода он скончался в тюрьме… А я ушла… Через четыре года я вернулась в Макондо и распорола там бабушкин жилет с золотыми слитками… Остальные годы я жила как трава… Я поздно узнала о тебе. После этого все и началось… — Эрендира устало показала на вырезки. — В этом чувстве не больше смысла, чем в моей нелепой судьбе.

Она вдруг вскочила — мягко и сильно, будто зверь.

Послушай, — жарко прошептала мулатка, прикасаясь к нему грудью. — Я хороша собой, а ты, знаю, не святой. Послушай, любимый мой. Ты назначил мне цену в двадцать сентаво, а я тебе за эту ночь отдам все золотые слитки. Уведи меня отсюда!

Ты придумала эту страсть, — улыбнулся Габриэль. — Все девчонки влюбляются в артистов и писателей. Потом они перерастают свою детскую влюбленность и напрочь забывают кумиров.

Я тысячу раз женщина, и ты прекрасно знаешь об этом, — зло сказала Эрендира.

Ты еще девочка, — мягко возразил писатель. — Ты прожила сначала взрослую жизнь, а теперь возвратилась к детству. Человек не может умереть, не побывав ребенком.

Но я хочу тебя, — прошептала Эрендира. — Я мечтала о тебе.

Детское и взрослое нельзя смешивать, — сказал Габриэль, собирая свои портреты. — Нельзя все любить ртом, руками, телом. Надо что-нибудь оставить душе. Такой любви нам всегда не хватает. Тебе, мне, всем. Понимаешь?!

Твоя душа занята, — горячо возразила Эрендира. — Работой, семьей, друзьями.

Там найдется еще уголочек, — у Габриэля отлегло от сердца. Он смотрел на мулатку с нежностью и восхищением. — Ты можешь не верить, но я любил тебя еще тогда, когда впервые создал твой образ.

— Ты жалел, а не любил. — Эрендира запихнула вырезки в сумочку. — Это не одно и то же.

Она глянула на маленькие золотые часы, капелькой повисшие на смуглой руке.

— Через полтора часа поезд, — сказала женщина и достала сигарету. — Будем считать, что для начала все не так уж плохо. Я увидела тебя, ты — меня… Не прогнал, не оскорбил, пообещал уголочек души… — Эрендира грустно улыбнулась.

— Я отвезу тебя на вокзал, — предложил Габриэль.

Женщина отрицательно покачала головой и вышла из холла. Ее цветастое платье тут же растворилось в темноте, только огонек сигареты еще несколько мгновений порхал светлячком в саду. Потом исчез и он.

Гости разошлись далеко за полночь.

От выпитого, — а выпил он много, — слегка кружилась голова. Жена поднялась в свою комнату. Габриэль допил из фужера вино и решил позвонить приятелю.

Не спишь? — спросил он и пожаловался: — Мои герои вконец обнаглели. Каждый день звонят, будто я сенатор от их департамента… И вообще! Что станет с миром, если все, что создало воображение, начнет материализоваться?

Успокойся, — сказал приятель. — Тысячи лет такого не было. И впредь не будет. Тебе просто повезло, а ты еще и недоволен.

Но они не дают мне работать! — возразил Габриэль. — Эта кутерьма длится две недели. Я за это время не написал и строчки. Так что, по-твоему, тогда Макондо: награда или наказание?

Это как дети, — вздохнул приятель. — Они и наше счастье, и одновременно погибель. Иди спать, философ.

Нет уж, — пробормотал писатель, кладя трубку. — Я кое-что придумал. Я помогу им! И себе заодно помогу…

Он направился на кухню. Припоминая рассказы бабушки Транкилины, которые с восторгом слушал в детстве, Габриэль выдернул из старого веера перо, а в ящиках комода нашел пакет с орехами. Чего-то не хватало, и он, подумав, достал свечу.