Читаем С Макондо связи нет? полностью

Но ведь никакого Макондо нет! — воскликнул писатель и отшвырнул газету. — Кое-что я, конечно, взял от Аракатаки, но при чем здесь Макондо?!

Надо было хуже писать, — буркнул приятель.

Что? Ты тоже веришь в этот бред? — изумился Габриэль. — Ну, это уж слишком!

Такое трудно придумать, — возразил приятель. — Да и зачем? Возможно, произошла ошибка или совпадение, а газетчики поспешили раздуть сенсацию? Во всяком случае, тебе это совсем не нужно. Держись подальше от журналистов. Если в костер не подбрасывать дрова, то он вскоре погаснет.

Писатель вспомнил странные ночные звонки и похолодел. А вдруг в самом деле произошло чудо?! Может, это его создания добивались к нему по телефону из глуши Макондо? Обращение «отец», упоминание о том, что все хотят услышать его голос… Нет, так недолго и рехнуться.

Как же мне быть? — растерянно обратился он к приятелю. — Вдруг в самом деле все… ожило?

Ну и пусть живет, — рассмеялся тот. — Твое воображаемое Макондо уже давно обрело реальность в умах читателей… Ничего не изменится. Ровным счетом. Правда, это лишние хлопоты, но ведь выбора, как я понимаю, нет.

Габриэль поднял газету, еще раз пробежал глазами статью. Обычно веселые брови опустились, лицо отразило раздумье.

Ты знаешь, — сказал он. — Я их боюсь… Не самого факта — чудеса случались и прежде, а их. Ведь это я им дал судьбу — рождение, радость и горе, наконец, смерть. Я для них Создатель, понимаешь?! Если они придут и спросят…

О чем? — удивился приятель. — Да они должны молиться на тебя. Это судьба всех создателей: принимать благодарности…

И проклятия… — продолжил Габриэль и посмотрел в сторону телефона.

Вечером явился посыльный с вокзала. Он сказал, что услуга уже оплачена, надо только расписаться на квитанции, затем внес четыре картонных ящика с фруктами и громадную гроздь бананов. За ними с большими предосторожностями была доставлена корзина яиц.

«Значит, правда! — подумал писатель. — Ночью женщина говорила о фруктах. И о корзине упоминала. Значит, все это оттуда!»

Он вспомнил свое Макондо и впервые смутные опасения оформились в ясную и острую мысль, которая теперь мешала, будто гвоздь в ботинке:

«Я замкнул в книге круг жизни Макондо. В конце романа Аурелиано Бабилонья читает пергаменты Мелькиадеса, в которых заключена история семьи Буэндиа на сто лет вперед. Начинается ураган. В последнем стихе пророчества говорится: „прозрачный (или призрачный) город будет сметен с лица земли ураганом и стерт из памяти людей в то самое мгновение, когда Аурелиано Бабилонья кончит расшифровывать пергаменты, и что все в них записанное никогда и ни за что больше не повторится, ибо тем родам человеческим, которые обречены на сто лет одиночества, не суждено появиться на земле дважды“… Я замкнул круг… Но призрачный город вдруг стал реальностью. Что же произошло? Или Макондо еще не завершило свой путь, или пророчество не сбылось? Может, Аурелиано, поняв, чем кончится ветер, не стал дочитывать пергамент? Тем самым природа дает мне понять, что гибель сущего — не выход. Но, с другой стороны, любой жизненный цикл имеет свое завершение. Макондо из моего романа исчерпало себя, его возрождение невозможно. Может, это другое Макондо? Десятки вопросов. И главный из них: зачем мне все это? Почему я должен тратить драгоценное время на всяческую дьявольщину и терзать свое сердце бессмысленными вопросами?»

Габриэль не очень вразумительно объяснил жене, зачем он заказал столько фруктов и яиц. Затем заперся в кабинете и попробовал сосредоточиться над последней главой повести. Он написал несколько фраз, зачеркнул их и отложил ручку. Взор остановился на полках, где теснились его книги. Со всего мира слетелись к нему его дети, на всех языках. Габриэль вспомнил одно из бесчисленных писем. Оно пришло лет пять назад, кажется, из Франции. После привычных благодарностей читатель задавал вопрос, который поразил его: «Ваши герои сплошь и рядом несчастны, а судьбы их гибельны, — писал француз. — Не кажется ли Вам, что Вы несколько жестоки к ним?». Он написал читателю большое письмо, оговорив вначале, что не собирается оправдываться, а затем на двух страницах доказывал: писателя интересует правда жизни, жестокой и несправедливой бывает жизнь, а не

человек, изобразивший ее. Я мог еще приукрасить героя, писал он, потому что люблю людей. Но приукрашивать жизнь не посмел бы даже из самых благих намерений. Никогда! Иначе одна ложь поведет за собой другую, и ложь станет бесконечной, как дождь в Макондо.

— Тебе звонят, — прервала его мысли жена.

Он вскочил так резко, что опрокинул плетеный стул.

Габриэль ни разу не слышал этого голоса, но каким-то образом узнал его и содрогнулся: в его романе именно Бабилонья завершал жизненный цикл Макондо.

— Здравствуй, Аурелиано, — сказал он дрогнувшим голосом. — Как ты поживаешь?

Он прислушался и, запинаясь, спросил:

Что с тобой? Ты плачешь?

Здесь все рушится, отец, — далекий голос Аурелиано прерывали рыдания. — Я на краю гибели. Где мне взять цепь, чтобы приковать сердце, отец?

Это не ветер там гудит? Ураган уже был? — Габриэль затаил дыхание, ожидая ответа.