Читаем С.А.Р. полностью

Оген спрашивает, почему его убили в Хот — Хохеррере. За что ему разбили голову?.. Он трясет меня за рукав, раскрывает ледяными пальцами глаза — я отворачиваюсь, сжимаю веки. Не хочу смотреть, не могу смотреть, мне страшно. Почему он наклоняется надо мной?.. Почему мне много лет назад казалось, что кто–то по ночам наклоняется надо мной? Пытается заглянуть в лицо — стоит и молчит, и чего–то ждет… Тогда не было Огена — как и сейчас. И меня тоже, наверное, не было… Что ответить ему? Я не знаю, Оген. Не знаю, за что убили тебя в незнакомом городе незнакомые люди. Не знаю, за что возможно убивать. Они не испытывали жалости к тебе. Но хуже всего, они не испытывали и ненависти к тебе. Мне кажется, тебя убило равнодушие — агрессивное равнодушие, кричащее от безысходности. Почему он стоит надо мной? Почему пытается заглянуть мне в лицо? За что нам разбивают головы в незнакомых городах? Осенние птицы наших детских страхов. Люди, стоящие по ночам над изголовьем кровати. Мы сами…

[факториал АЕ‑010244/02. время фиксации: 15:10]

— Давай поговорим об истории. Ты здесь чтобы реконструировать историю?

— Да, я историк. Меня… Они направили меня, чтобы помочь реконструировать историю.

— Так. У Свободных Районов есть история — скажи мне как историк?

— Нет. У Свободных Районов нет истории. Потому меня…

— Как же так получается: истории нет, но ты будешь ее реконструировать.

— Воссоздавать, при помощи сравнительной систематики.

— Воссоздавать то, чего нет?

— Нет, я хотел сказать, я…

— Историк занимается тем, что воссоздает то, чего не существует. Правильно я понял тебя?

— Нет… Но…

— А для чего этот «историк» занимается таким непонятным делом?

— Он… Без истории общество не может существовать и развиваться. Без знания своей истории.

— Это неправда. Мы существуем и развиваемся без какой–либо «истории». Как ты это объяснишь?

— Я… Я не знаю как.

— Видишь, ты не знаешь. Но ты знаешь, что ты существуешь?

— Да, знаю.

— А развиваешься?

— Хм. Не уверен.

— Не уверен, что каждый день ты становишься несколько другим, нежели вчера? И еще не таким, как завтра?

— Да–да, наверное, так. Я развиваюсь, конечно…

— Причем здесь «история»?

— Я не могу объяснить.

— Зачем тогда ты настаиваешь на существовании «истории», если ты не можешь объяснить, как существуешь и развиваешься без нее?

— Не знаю.

— Зато я знаю. Ты никакой не историк. Это слово выдумано идеологическими организациями неассоциированных районов.

— Я вспомнил — я из Хольмена!

— Что такое «хольмен»?

— Это… Это сообщество, откуда я приехал.

— Конечно, мы — сообщество. Неассоциированные районы тоже сообщество — правда, неэффективное и деструктивное по своей природе. Если ты называешь неассоциированные районы «сообществом Хольмен», ничего не меняется, правда?

— Но есть разные сообщества — Хольмен, ПЕНТЕМ, Барегааль…

— Ты называешь неассоциированные районы именами «хольмен», «пентем», «барегааль». Эти слова ничего не значат — ничего не добавляют, ничего не убавляют. Ничего. Тебе помогут эти слова вспомнить, зачем ты здесь? Зачем ты существуешь и развиваешься?

— Нет… Но… Наверное, нет.

— Видишь, я прав. Это пустые звуки, которые ты бездумно повторяешь. Ничего нет сейчас и здесь, кроме Свободных Районов. Мы свободны от ненужных слов и поступков, которые невозможно объяснить. Есть только Свободные Районы. Ты и я. Все остальное — несущественно.

— Так получается, кроме Свободных Районов ничего нет?

— Почему же «нет»? Неассоциированные районы — но они временны, скоротечны и скоро они станут Свободными Районами. Сами по себе неассоциированные районы — несущественны. Потому что они не помогают нашему существованию, не наполняют наше существование смыслом. Только мешают. Это хаос, это ничто, а значит, этого не существует.

— Кроме Свободных Районов нет ничего существенного?

— Конечно, есть. Номийа. Но это на Обратной Стороне.

— Обратной стороне чего? — спросил я.

Но он промолчал.