Читаем Рыцарь темного солнца полностью

– Фон Ансбах – молодец, но Боэмунд был лучше, – заявил Филибер. – Веришь ли, сама смерть его сторонилась, ни разу не был он ранен, и никто не мог его одолеть в схватке. Я однажды видел, как он с одной мизерикордией, когда меч сломался, шутя разделался с тремя поляками. Честное слово!

Мадленка вздрогнула, вспомнив одновременно причитающего пана с лошадиным лицом и место, где она в последний раз видела мизерикордию. Господи, кто же мог решиться на такое, поднять руку на саму высокородную княгиню Гизелу Яворскую?

– Ты чего дрожишь? – спросил рыцарь.

– Ничего, – сказала Мадленка. – Ты что, меня видишь? – с внезапно пробудившимся любопытством спросила она. – Но как?

– Я сорок три дня уже торчу здесь, – горько промолвил рыцарь и вновь зазвенел цепями. – Привык к темноте и вижу почти как днем. Как тебя звать, юноша?

– Михал Краковский. А за что ты здесь?

Филибер хмыкнул.

– Попался на глаза людям князя, когда возвращался из родного Анжу в Мальборк.

– М-да, плохо, – посочувствовала Мадленка. – У тебя что, охранной грамоты не было?

– Была, – признался рыцарь, – но, похоже, я ее потерял.

– А Анжу – это где? – поинтересовалась Мадленка. – Далеко?

– Далеко, – вздохнул рыцарь.

– Ближе Парижа или дальше?

Географические представления той поры были примерно таковы: если встать лицом к северу, то Иерусалим, град спасителя, будет примерно справа, а Париж, Мадрид, Лондон, Лиссабон – примерно слева. Земля плоская, и в ней три части: Европа, Азия и Африка.

– Дальше, – ответил рыцарь на вопрос Мадленки.

– И как же ты здесь очутился? – спросила Мадленка с легким укором.

Рыцарь опять вздохнул, его цепи протяжно зазвенели.

– История долгая, – принялся рассказывать пленник. – Я вообще-то пятый сын в семье, и потому меня определили в монахи. Но однажды я повздорил с настоятелем, толкнул его легонечко, а он возьми да помри. Старый был совсем.

– Да, – пробормотала Мадленка, – меня тоже хотели в монахи определить.

– Словом, не вышло из меня монаха, и пошел я в крестоносцы, – заключил Филибер. – Служу богу, искореняя ересь. А ты кто таков будешь?

– Похоже, что теперь уже никто, – вздохнула Мадленка.

– И за что же тебя сюда сунули?

Поколебавшись, Мадленка начала рассказывать, что с ней произошло с того дня, как мать-настоятельница покинула Каменки. Рыцарь заинтересовался, засыпал ее вопросами, и ей пришлось признаться, что она тоже была в караване.

– Вообще-то я не Михал Краковский, – сказала она. – Мое имя Михал Соболевский.

– Ну и ну! – воскликнул рыцарь, прицокнув языком.

Затем Мадленка описала, как ее оглушили во дворе замка и как, придя в себя, она обнаружила тело княгини Гизелы с кинжалом в груди и самозванку с искромсанным лицом. Филибер волновался, перебивал Мадленку, требовал уточнений, ругательски ругал Августа и Петра из Познани, затем умолк. Казалось, он крепко призадумался.

– Значит, – подытожил он, – тебя нашли там, возле двух трупов, и в сердце у княгини был твой нож. Так?

– Так, – подтвердила Мадленка, затаив дыхание.

– Эх, сюда бы Боэмунда, он бы мигом подсказал тебе, что делать, – вздохнул рыцарь. – Видишь ли, Мишель, не хочу хвастать, но в драке мне равных нет. А вот совет подать дельный я вряд ли могу, не мыслитель я.

– И все-таки, что ты думаешь обо всем происходящем?

Цепи загремели во мраке.

– Думаю, – жалостливо сказал рыцарь, – что хорошо будет, если тебя сразу повесят.

Мускулы Мадленки напряглись, лоб противно вспотел.

– Повесят? – пролепетала она.

– Да, – серьезно подтвердил рыцарь, – а то ведь еще могут пытать. Петр из Познани, я слышал, в таких делах мастер. Или на кол посадят, как моего друга Ульриха из Наумбурга. Слыхал о таком?

– Нет, – призналась Мадленка, чувствуя в горле ком.