Читаем Рыцарь темного солнца полностью

Никогда еще человека не низвергали с небес на землю столь бесцеремонным образом. Мадленка вздрогнула и широко раскрытыми глазами посмотрела на княгиню Гизелу, только что вышедшую из своих покоев. Княгиня в нетерпении постукивала носком туфли по полу, и Мадленка почувствовала, как в ней закипает глухая обида. «Рыжее чучело»! Она смеет попрекать ее, Мадленку Соболевскую, цветом ее волос! Да все лучшие люди на земле были рыжими, потому что из вялых блондинов и угрюмых брюнетов никогда не выходит ничего путного, а рыжий – самый яркий, самый солнечный, самый веселый цвет. Ее, Мадленкин, дедушка был рыжий, а он был самым мудрым человеком, которого она знала; мало того, и король Ричард Львиное Сердце, образец рыцаря, о котором она читала в какой-то книжке, тоже был рыжий, а это что-нибудь да значит. Мадленка открыла было рот для того, чтобы дать достойный отпор, но тут же захлопнула его. Бледное лицо лже-Магдалены Соолевской улыбнулось ей из-за плеча княгини, и моя героиня обомлела. Ах, какое платье было на самозванке! Платье, перед которым меркло даже то, аксамитовое, расшитое жемчугами. Боже, до чего несправедлива жизнь – всякие проходимцы разгуливают в золотой парче, а честные люди почитают за счастье спать на грязной соломе. Мадленка была готова заплакать.

– Он мой рыцарь, – заявила вдруг самозванка раздраженной княгине, видя, что рыжий мальчик не в силах вымолвить ни слова и только часто-часто моргает длинными светлыми ресницами.

Княгиня Гизела смерила «рыцаря» Михала таким взглядом, будто пред ней было какое-то докучное насекомое, и прошелестела платьем мимо. За ней проследовала самозванка, сочувственно улыбнувшаяся незадачливому поклоннику, и многочисленная свита княгини Яворской.

Мадленка, опомнившись, бросилась за ними и едва успела протолкнуться в большой зал, гудевший, как улей. Для слуг за столами не было места, и она примостилась в углу, за спинами музыкантов. Вошел князь Доминик, одетый во все винно-алое (сердце Мадленки затрепетало), и пир начался.

Девушка не замечала смены блюд, не слушала заздравных речей. Вытянув длинную тоненькую шею, она мучительно прикидывала, когда уместнее подойти к самозванке и передать ей роковую записку. Слуги вносили все новые и новые кушанья – лебедей, которых приготовили и вновь одели во все их перья, так что птицы выглядели как живые; тушу кабана, из которой, когда ее разрезали, вылетели живые жаворонки, и прочие шедевры тогдашнего кулинарного искусства, которые на наш непросвещенный вкус показались бы обыкновенными извращениями. Панна Анджелика сидела за столом ниже князя; ее полуопущенные, как всегда, веки трепетали, на губах блуждала загадочная улыбка, и движения ее казались Мадленке неестественными, нарочито замедленными. С горечью девушка вынуждена была констатировать, что князь, несмотря ни на что, уделял «вялой литовской рыбе» больше внимания, чем остальным дамам, и ревность начала терзать ее маленькое храброе сердечко. «Ну и что, – думала она, – он, может, и любит ее, но я все равно лучше. Когда он это поймет…»

Мадленка не успела додумать свою мысль, не успела сообразить, что же, собственно, произойдет, когда князь Доминик поймет, что она лучше всех дам. Музыканты заиграли громче, и панна Ивинская, статная красавица с черными вразлет бровями, которую кое-кто даже прочил в невесты князю Доминику, вышла на середину зала, собираясь танцевать. Однако ей не суждено было одной покрасоваться перед князем, потому что к ней, обменявшись улыбками с хозяином пира, тотчас присоединилась ненавистная литвинка, и дамы стали двигаться друг против друга, с вызовом в глазах стараясь перещеголять друг друга изяществом движений. Все, затаив дыхание, наблюдали за их необычной дуэлью, а награда победительнице – зеленоглазый князь Доминик – сидел тут же, и по тому, как он смотрел на них, Мадленке стало ясно, что панне Ивинской ничего не светит, хоть она и красивее, и станом тоньше, и танцует более обдуманно и верно. Мадленка тихонько скользнула с места и, достав из-за пазухи записку, приблизилась к самозванке, которая, сидя неподалеку от княгини, хлопала ладонями в такт музыке. Мадленке пришлось застенчиво кашлянуть, чтобы ее присутствие заметили.

– Панна…

– А? – Мадленка была готова поклясться, что на лице самозванки появился испуг. Однако, узнав Михала, та тотчас успокоилась. – Это ты! Что тебе?

– Там просили передать послание для вас, – промямлила Мадленка, которой ее план внезапно стал казаться несусветной глупостью, и подала самозванке узкую полоску. – Любовное, надо полагать, – рискнула предположить она вслух, а про себя ужаснувшись: «Господи, что я говорю!»

– Не твоего ума дело, – сразу став ледяной, отозвалась самозванка. – От кого записка?

– От пана, – объявила Мадленка и неопределенно махнула рукой куда-то в зал, – вон там.