Читаем Русские герои полностью

Любопытнее, что после крушения империи прошло сорок девять лет, прежде чем М. В. Левченко обратил внимание на одно обстоятельство. А именно: Ольгу принимали не как правительницу! «Армянские, иверские феодалы, венгерские вожди, болгарский царь Петр при посещении Константинополя одарялись гораздо более щедро», – пишет Левченко. По строжайшему дипломатическому этикету Византии, Ольгу принимали как… посла. Ее ставили ниже племенных вождей полудиких кочевников-венгров!

Ни в коей мере не желая оскорбить память Левченко, скажу все же: наблюдательность его достойна индейца Зоркого Глаза из анекдота. Того самого, что, запертый бледнолицыми в сарай, на третий день заметил, что в сарае том нет четвертой стены. Действительно, не в обиду – другие и по сей день ничего не замечают, изводя бумагу на описание того, как Ольгу «с почетом» приняли в Византии. Хотя у Константина ясно сказано: «Прием, во всем подобный предыдущему (одного сарацинского посла), по случаю приезда Ольги, княгини русской».

И это было лишь звено в цепи унижений, которое предстояло пережить несчастной княгине. Еще были бесконечные переходы из залы в залу огромного дворца, необходимость являться по первому зову негостеприимных хозяев, единственно чтобы ответить на «предложенный препозитом вопрос от имени августы» – императрица не снизошла до прямого общения с варваркой, пусть и крещеной. И вновь кочевки из палаты в палату, чередование чужих, странно звучащих названий покоев – Триклиний Юстиниана, Лавсиак, Трипетон, Кенгурий – спертый воздух, тяжесть сводов над головой, и опять являться, как служанка, как сенная девка, пред очи Рожденного в Пурпуре и лишь с его разрешения осмелиться сесть.

Ольга и Константин. Фреска в соборе Софии Киевской. Константин в нимбе, Ольга – без. Он сидит, она стоит… все на своих местах

Особенно хорошо вот это: «В тот же день состоялся званый обед… Государыня и невестка ее сели на вышеупомянутые троны, а княгиня стала сбоку». Стоит напомнить, что «невестка» эта, о чем не могла не знать «ставшая сбоку» княгиня, – та самая Анастасо-Феофано, бывшая шлюха из портового кабака!

Ольга терпела. Она «говорила с государем, о чем пожелала», когда тот позволял ей, очевидно, обещала те самые меха, воск, рабов и войско. Мы уже знаем – за что. За брак сына, за поддержку против хазар и своих, кровных русов-«нехристей». Пока же вспомним, что все это происходило на глазах «анепсия» Святослава. Мы знаем, каков был его нрав, знаем, как и кто его воспитал. Но нам, ежедневно сносящим тьму унижений от правительства, начальника, просто трамвайного хамла, сложно представить, что испытывал в такой ситуации горячий подросток. Подросток из племени, где единственным ответом на оскорбление желающего оставаться мужчиной, человеком в глазах Богов и людей, мог быть удар меча. Даже если бы поездка Ольги увенчалась успехом, он возненавидел бы город, бывший свидетелем унижения матери, и его надменных владык, и всю их страну. С этого дня ненависть язычника к разрушителям его святынь, правителя – к врагам его народа сольется в душе Святослава с личной ненавистью смертельно оскорбленного воина.

Но Ольге не повезло. Мало кто из владык Города царей подходил для ее планов меньше, чем Рожденный в Пурпуре. Стоит только прочесть тринадцатую главу его «Управления империей»: «Если когда-нибудь какой-нибудь народ из этих неверных и худородных жителей Севера потребует войти в свойство с царем Ромейским и взять его дочь в жены, то тебе надлежит такое их неразумное требование отклонить». Далее начитанный и просвещенный Константин сознается, что в его глазах варвары, неромеи, собственно, не люди даже. Они – даже православные болгары! – вообще какие-то «особи» другой «породы». «Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам» (Мк. 7, 27), и можно ли подумать, чтоб дочь христиан вышла замуж за пса-язычника?

Псы. Полезные, прикормленные, может, крещеные – все равно псы. После жары в порту. После изматывающе-бессмысленных переходов по коридорам и залам дворца. После «стояния сбоку» от обедающей августейшей потаскухи. После данных – уже данных, иначе не вспоминал бы их потом Ольге Константин, – обещаний щедрых даров и военной помощи.

Можно только представить, как молча выла в подушку той ночью княгиня. И как не мог уснуть, глядя на окутанный липким жарким мраком каменный город-чудовище, юный князь. Можно представить, что видели в тот момент его глаза.

Зарево над коростой черепиц и золотушными пузырями куполов. Блеск русских кольчуг, затопивший улицы. Копыта печенежских коней, расплескивающие по камням мостовых мечущихся двуногих крыс. Языки пламени, алчно лижущие трещащие, почерневшие дворцовые своды. И другие языки – языки псов, тощих уличных псов, жадно лакающих текущие по улицам алые ручьи…