Государь – наконец-то полновластный государь! – мечтает, а евнухи застегивают под его горлом пряжку пурпурной мантии, и вокруг кипит пурпур, пурпур факелов и маслянистых луж, растекшихся из-под еще не убранных трупов, и пурпур сводов, и пурпур отражающих свет факелов глаз придворных, собравшихся приветствовать императора…

Пройдет несколько лет, и сын, любимый, единственный сын Константина Роман, окутанный слепой любовью матери – единственная память об ее сосланном отце! – и не чувствуя твердой руки родителя, соскользнет на кривую дорожку Александра, Михаила и многих иных не сумевших повзрослеть владык. Пока Константин пишет для него тома наставлений – «Управление», «Дворцовые церемонии» и еще 51 не дошедший до нас том, – юный государь чередует пиры с охотами и ищет приключений в темных переулках портовых кварталов. От пиров в дворцовых палатах – к гулянкам в тавернах и на постоялых дворах, к загулам в грязных кабаках и притонах столичного дна. Там, на дне, он и встречает свою судьбу – совсем юную, но уже опытную Анастасо. Вскоре Константинополь узнает – наследник престола женится. Роман делает лишь одну уступку сраженным родителям – невеста пойдет к алтарю не под своим, очевидно, чересчур известным в городе именем. Отныне она – Феофано. Уж не вспомнил ли образованный свекор Феодору, супругу Юстиниана Великого, также смолоду приобщившуюся к «древнейшей профессии»? Если да, то сравнение было неудачным. Феодора поднялась, Феофано подняли. Феодора была умна и практична и искала мужчин ради власти, добившись же любви самого влиятельного мужчины в империи, стала ему верной спутницей и надежной опорой. Для Феофано, как мы еще увидим, титул и власть императрицы были лишь игрушкой, средством удовлетворения все новых и новых капризов и прихотей. Не говоря уж о том, что сам Роман ни в малейшей степени не походил на умнейшего, волевого, трудолюбивого Юстиниана.

Таков был жизненный путь человека, к которому ехали Ольга и ее сын. Он не остался в памяти потомков как воитель или законодатель. Рожденный во дворце, он покидал его едва ли не только в грезах. Никогда не стоял он во главе войска или флота, и все его свершения были в дворцовых стенах. Сочинение многотомной энциклопедии для сына (который ее так и не прочел), безуспешная война с коррупцией дворцовых чинов, создание византийской табели о рангах… Это да горькие письма малочисленным друзьям, таким же затворникам и книжным червям, в которых полновластный владыка жалуется цитатами из самых тоскливых псалмов Ветхого Завета на одиночество, – вот все, чем остался в памяти потомков Рожденный в Пурпуре.

3. Царь городов, Город царей

Царьград-город клянет-проклинает:

Есть в Царьграде серебро и злато,

Есть, что есть, что пить,

Есть и в чем ходить,

Только людям нету в нем отрады!

Константинополь встретил русское посольство неласково. Вспомним, как Ольга зло поминала цесарю: «Постоишь, как я у тебя в Суду». Видать, долгими показались Ольге дни и недели, может быть – месяцы ожидания в цареградской гавани. Пекло солнце, парили гнилые воды Суда, сточной ямы исполинского средневекового мегаполиса, куда клоаки и дождевые потоки смывали всю его скверну. Язычникам ароматы порта могли навевать мысли о сказочной Смородине – реке, отделявшей мир людей от владений Кощея, Чуда-Юда и прочей нежити. Название Смородина в переводе на современный язык как раз и означает – смрадная. Можно вообразить себе угрюмых варягов, преющих на часах в раскаленных южным солнцем доспехах. Можно представить себе глазеющих на северных варваров ромеев – жгучую смесь обезьяньего любопытства южной толпы и крысиной порочности столичной черни. И посреди жара, тяжелой душной вони, галдежа смуглых зевак – отрок Святослав, молодой пардус-гепард в деревянной клетке ладьи.

Изредка, наверное, княжеское семейство выпускали в город, словно узников на прогулку. Русов в городе должен был сопровождать императорский чиновник – царев муж, как говорили они, – на этот раз выполнявший обязанности скорее гида, чем обычного полуконвоира-полузаложника при опасных чужаках. Мы не знаем, выходил ли Святослав на эти прогулки. Дело в том, что перед входом в город у русов отнимали оружие. Вспомните, что меч был почти вместилищем души воина-руса, его вторым «я», мечом благословляли его при рождении, мечом опоясывали по достижении совершеннолетия, меч клали с ним в могилу. Не всех рабов на родине Святослава унижали, лишая оружия. И если подданные цесарей не носили оружия, то при чем тут русы? Неужели, приехав в страну рабов, воин должен превращаться в одного из них?