Читаем Русские полностью

Дверь отворилась, и в первый момент я подумал, что передо мной — воскресший Борис Пастернак. Те же неправильные черты, те же глаза над выступающими скулами, тот же мягкий, ласковый, задумчивый взгляд. Седые волосы, словно растрепанные ветром. Чуть выше лоб, чуть длиннее подбородок, но та же прочно посаженная, слегка суховатая голова на стройной нежной шее. Человек, стоявший в дверях, был немного ниже ростом, чем я представлял себе Бориса Пастернака по фотографиям, но сходство было столь разительным, что я просто замер на мгновение, прежде чем мы с женой переступили порог дома старшего сына поэта, Жени, который очень тепло приветствовал нас. Потом, в течение долгих месяцев, мы все лучше узнавали эту семью — Женю, его жену Алену, их сыновей Бориса и Петю и их маленькую дочку Лизу.

По совету Пастернака (Женя все время называл отца «Пастернак») сын отказался от карьеры в области искусства как от политически слишком опасной. Инженер по образованию, он стал специалистом по автоматическим системам управления, но его истинное призвание и страсть — сохранить славу Пастернака, учитывая двусмысленное отношение к поэту властей, и не давать угаснуть памяти о нем: он собирает письма и другие неопубликованные материалы и добивается, чтобы их напечатали. Женя и Алена обратились к властям с просьбой об открытии музея Пастернака на состоящей из нескольких флигелей даче поэта в Переделкино, но в этой просьбе им было отказано, и дачу передали в распоряжение Союза писателей, оставив семье лишь небольшой флигель.

Роман Пастернака «Доктор Живаго» все еще, спустя 15 лет после шума, связанного с присуждением поэту Нобелевской премии, находился под запретом; более того, семья даже не видела фильма, выпушенного по этой книге на Западе. Благодаря стараниям нашего друга-дипломата мы сумели в один из вечеров показать этот фильм семье Пастернака в их московской квартире, в гостиной со скрипучими половицами и высокими потолками. Картины, выполненные отцом Пастернака и другими художниками, сняли со стены, чтобы вместить импровизированный экран. Некоторым друзьям семьи фильм не понравился — они сочли, что характеры героев показаны недостаточно глубоко, и были неприятно поражены последними кадрами, где молодая пара снята на фоне гигантской плотины; такой конец показался им пропагандистским, слишком в стиле официальных советских фильмов и слишком чуждым Пастернаку. Но Женя, самый терпимый из всех, сказал, что создатели фильма сумели передать романтический дух книги Пастернака и остались верны ее сути.

Больше всего мне запомнилось, как все — и иностранцы, и русские — расхохотались во время сцены встречи на вокзале, когда молодой Живаго и его приемные родители сдержанно, без бурных проявлений чувств, приветствуют его сводную сестру, приехавшую из Парижа. Небрежный, холодный, беглый, невыразительный «западный» поцелуй в щечку и рукопожатие — так выглядела эта сцена; было очевидно, что поставили и сыграли этот эпизод люди, никогда не видевшие экспансивных, темпераментных встреч и проводов на русских железнодорожных станциях. Русские бросаются друг к другу в объятия, обмениваются горячими троекратными поцелуями в обе щеки, причем это не поцелуи в воздух, для вида, а настоящие крепкие поцелуи, иногда в губы, и это — не только между мужчиной и женщиной или двумя женщинами, но и между мужчинами. Правда, после медвежьих объятий Никиты Хрущева с заросшим бородой Фиделем Кастро в рабочей солдатской форме люди на Западе испытывают к подобным сценам доходящее до идиосинкразии недоверие. Однако это и есть именно русский стиль. Минутам встреч и прощаний русские отдаются с полным самозабвением, неохотно отрываясь друг от друга, забыв, что они не одни, что со всех сторон на них смотрят.