Я пытался сосредоточиться на том, что она говорит, но Татьяна Михайловна не шла у меня из головы. Осень, слякотное, хмурое утро. Как она возвращалась с этой пустой тележкой, что думала?

Баба Маша, ёрзая, подползла к краю тахты и с трудом встала на ноги. Мы тоже поднялись. Такая маленькая, едва достала головой до моей груди, а я ведь тоже не великан. Протянула нам тёплые, сухие ладони, я пожал правую, Аня — левую. Баба Маша строго посмотрела на неё.

— Мальчика, поняла? Парня. Воевать некому.

В дороге

Валерий Былинский

Женщина, которую, он думал, что любит, осталась спать в номере брестской гостиницы «Беларусь».

— Любишь? — Она вежливо скривила лицо. — А я не верю тебе. Почему ты раньше не говорил мне этих слов? Мы же вместе уже четвертый год.

— Не говорил, потому что…

— Не любил?

— Нет… Просто рано было говорить.

— А сейчас поздно. Понимаешь?

— Ты…

— Что?

— Ты… Что, все зависело о того, скажу ли я эти слова? А ты сама, любила, любишь меня?

— Люблю? — Она весело и зло рассмеялась. — Люблю ли я? Я — женщина, я — как дождь, сначала иду, а потом заканчиваюсь. Понимаешь? Сейчас я не иду, а вчера шла… надеялась. Я другая, и я бы умерла за тебя, если бы ты говорил мне эти слова.

— Даже если бы лгал?

— Мы дуры и за враньё верны будем. Вот такие мы, понял?!

Она резко зарыдала, как это в последнее время часто случалось с ней. И выбежала в ванную гостиничного номера.

Звёзд становилось всё больше. Они появлялись, словно кто-то вытирал с чёрного неба пыль. Сергею захотелось открыть рюкзак, достать плеер, чтобы послушать песню «Едущий в шторм». Но ему было приятно сидеть вот так, не двигаясь, и он не стал шевелиться.

Когда он вошёл вслед за ней, она не сидела, как обычно, в слезах, на краю ванной и не смотрела в льющуюся из крана воду. Нет, она стояла перед зеркалом и смотрела на свое отражение так, словно увидела там что-то инопланетное.

— Как думаешь, — спросила она с пристальной полуулыбкой, — мой сын будет похож на меня?

Ещё не понимая, что значит «будет», не сознавая, как больно толкнуло его это её «мой сын», Сергей шагнул к ней и уже почти погрузил пальцы в её длинные светлые волосы, чтобы взрыхлить их, как всегда, когда он хотел её успокоить. Но женщина резко взбросилась вверх, словно что-то взорвалось под её ногами, схватила склянку с полки под зеркалом и швырнула в него:

— Сволочь! Гад! Ты убил нас обоих! Нет, троих! Троих убил! Меня, ребёнка и нашу любовь! Я ненавижу тебя!

Баночка с кремом, как пуля, просвистела возле его виска и разбилась о дверь ванной.

Сергей вышел, не закрыв за собой дверь.

Ярость, перемежаемая волнами страха — такой он не видел её никогда, — бросала все в нем внутри, словно обломки разбитой лодки по штормовому океану.

Сергей опустил руку в рюкзак, нащупал плеер, вытащил его, воткнул наушники в уши, нажал «play»:

«Как собака без кости. Как актёр без роли…»

Она вышла из ванной. Посмотрела на него, сутуло сидящего на кровати. Высокая, прямая, в длиной сорочке-мантии, закрывающей почти до пят её длинные ноги.

— Ты трус, — сказала она простым голосом, чуть помолчав. — Трусом ты был и тогда, когда разрешил мне аборт. И тогда, когда молчал о своей любви. Что? — Она длинно и почти удивленно взглянула ему в глаза. — Да, я в самом деле верю, что ты любил меня когда-то. И я любила тебя, Серёжа. Мы оба боялись, я боялась тебя, а ты боялся жизни. Только я не стесняюсь своего страха, он настоящий. А твой бутафорский. Так вот. Теперь уже всё. Я не хочу быть с тобой. Утром уеду. Хочешь — поехали вместе, хочешь — оставайся. Мне всё равно.

Я хочу спать и больше ничего. Утро не мудренее вечера. Утром будет так же, как и сейчас. Пока.

Чуть виляя ягодицами и переставляя длинные ноги, она пошла в спальню, легла на кровать на свое место у окна, накрылась почти с головой и отвернулась.

«Не выключила свет», — подумал он.

Ещё он подумал, что никогда уже не займется с этой женщиной сексом. Не войдет в неё сзади, когда она стоит на коленях, выгнувшись диким худым животным.

Странные мысли бывают у слабых мужчин, когда их бросают женщины. А может — и у всех мужчин в таких случаях.

«Как собака без кости. Как актёр без роли. Убийца на дороге».

Горячий приступ ярости и стыда конвульсией пронзил его тело. Он представил, как бьёт её по лицу, как выступает на её губах кровь. «Трус…» — вспомнил он.

Худшее, что женщина может сказать мужчине.

Худшее, что вообще может случиться.

Все нервные вспышки сегодняшних вечера и ночи, выпитые им полбутылки водки перед тем, как он собрал вещи и ушел из гостиницы, его бездумное брожение по ночному Бресту и посадка на случайный автобус — все это скопились в нём пустой тяжестью и застыло сгустком высоко в груди, ближе к горлу.

«Убийца на дороге… Едущий в шторм… Едущий в шторм».

Где он, твой шторм?

Сергей вспомнил, что в юности, когда он любил читать Джека Лондона и Хемингуэя, он мечтал сесть в любой поезд или автобус и уехать сам не зная куда.

Мечты сбываются в немечтательные времена.