Читаем Русалка полностью

И почувствовал, как что-то ускользает от него, ощутил почти безболезненную потерю, будто расстался с чем-то, что так и осталось для него тайной.

Та самая брешь, которая и была причиной этой загадочной потери, захлопнулась очень быстро, так что он не мог потерять что-то значительное, и, следовательно, не хотел вернуть назад то, о чем, как он был уверен, даже не имел понятия. Какой-то подлый обман, подумал он, как о чем-то маловероятном. Но именно при таком подходе доводы Ивешки были вполне логичны, и поскольку Петр теперь сидел выпрямившись и вытирая со лба пот, без всякого сомнения удивлялся тому, что с ним произошло, можно было думать, что она отступила. Ему даже пришло в голову, что Ивешка допустила ошибку, если надеялась, что может не брать его в расчет, потому что, на самом деле, он не был менее решительным, когда ему приходилось защищать что-то свое. Она напрасно думала, что может отделаться от него лишь легким испугом, как это казалось на первый взгляд.

Для начала он захотел увидеть ее, чтобы понять, что же все-таки она делала. И в одно мгновенье без всяких усилий увидел ее стоящей поблизости и пугливо озирающейся, в то время как Малыш, который не отходил от нее ни на шаг, каждую минуту менял положение и формы, постоянно затеняя ее, и поглядывал на нее почти как собака.

В то же время он видел и Петра, видел, каким бледным, а скорее изможденным и лишенным последних сил тот был.

Он не имел ничего, что бы отважился хранить и беречь. Несомненно, у Ивешки была какая-то малость, которая и привязывала ее к жизни. Малыш же был полностью вне его понимания, но тем не менее везде вокруг них не прекращалась жизнь. Ивешка, например, клялась и божилась, что не могла ничего получить от леса, но он не нашел почти ничего на своем пути, когда вошел в него, а войдя и протянув руку за помощью, получил ее и отдал Петру, и не важно, что через того часть этой силы перешла к Ивешке: этого было достаточно.

Больше, чем достаточно: кажется опасным для человека, который не подготовлен для этого, исключая, конечно, Ивешку. Поэтому Саша с одной стороны переживал за состояние рассудка Петра, а с другой не был намерен позволять Ивешке становиться сильнее, чем она была.

В этом, подумал он, была бы, должно быть, самая легкая и естественная ошибка, какую он мог совершить. Но у него не было особой жалости вовлекать его в нее, просто жалость не была свойственна в данный момент его образу мыслей, и если она попытается неожиданно сделать что-то с ним самим или с Петром, он не был намерен колебаться.

Сейчас, казалось, боялась именно Ивешка, которая теперь смотрела на него очень настороженно, поглядывая при этом с выражением надежды на Петра, словно запутавшись в сетях ловушки, которую для нее подстроило сердце.

Боже мой, подумал он, и решил, это действительно была головокружительная мысль, что первый раз в жизни он оказался хозяином положения.

Случилось так, будто сам воздух стал и чище и легче, стал более здоровым и насыщенным силой, и не то, чтобы Петр понял это немедленно, но ему именно казалось так, после продолжительных минут глубокого удушья и непомерной слабости, что он вновь может свободно вздохнуть, что истощение не так действует на него и он может наконец встать на ноги, не чувствуя предательскую дрожь в коленях. Он тут же встал, озабоченный тем, что могло происходить с Сашей и Ивешкой и что действовало на него весь этот долгий путь…

Но как только он посмотрел на Ивешку, то, встретившись с ее взглядом, моментально замер…

Потому что увидел в ее глазах столько доброты и нежности, которых в первый момент и не ожидал встретить в ней, если только не вообразил этого при их первой встрече. Это ощущение не исчезало все время, пока она смотрела на него, и он почувствовал…

Боже мой!

Но этот момент должен был пройти. Он успокоился, выровнял дыханье и взглянул мимо нее, стараясь фактически разговаривать с Сашей, которому объяснил, что самочувствие его улучшилось, и подумал при этом, что теперь они могли бы продолжить путь…

На самом же деле он упрятал это внезапно охватившее его чувство как можно дальше в своем сердце и вновь вернулся к нему, когда они наконец отправились в путь и у него был случай в очередной раз взглянуть на Ивешку, которая, как он заметил, несколько раз бросала в его сторону косые взгляды, но все с той же мягкой нежностью, которая, как он убеждал себя, была лишь его воображением.

Боже мой, думал он, ведь это в конце концов могло кого угодно вывести из себя. Он убеждал себя, что она, безусловно, была опасна, когда действовала на него таким образом, и что только благодаря Саше его состояние не было таким тяжелым.