Читаем Румпельштильцхен полностью

— Я снова позвонил в половине одиннадцатого, я думал, что она вернется домой сразу же после окончания шоу. Оно ведь в десять закончилось, вы же ведь знаете об этом. Вот я и подумал, что она сразу же вернется домой к Элли, но нет, опять эта чертова нянька! И потом я позвонил еще примерно в четверть двенадцатого, и на этот раз уже я сам просто-напросто наказал няньке передать Викки, что я еще заскочу к ней, чтобы забрать. Я поставил машину на другом конце улицы, а она подъехала к своему дому примерно в половине двенадцатого. Я видел, как она зашла в дом, затем вышла и подошла к тому мету, где мистер Хоуп дожидался ее в своей машине. Я видел, как они потом вместе зашли в дом. Я… я дожидался, когда наконец он уйдет. Он ушел от нее примерно в половине четвертого утра. Во всем ее доме было освещено только одно окно, я подумал, что это должно быть, окно спальни, что скорее всего она так и заснула, не успев выключить свет. Задняя дверь дома оказалась незапертой на замок, через нее-то я и попал внутрь дома. Она обнаженная лежала на кровати. На столике горел ночник. Я разбудил ее и сказал, что забираю Элли с собой. Она… она сразу же бросилась к телефону, и я оттолкнул ее, а она… она начала рыдать… и… и набросилась на меня с кулаками и я… я просто… потерял контроль над собой, наверное. Я начал отталкивать ее от себя, и потом я… я начал бить ее, а после… я не помню, наверное я… я стал колотить ее головой о кафель на полу, пока она… мне кажется, пока она… не умерла.

Он взглянул на свои руки и содрогнулся всем телом. Он все еще разглядывал свои руки. И я был удивлен, когда заметил, что у миссис Гибсон по щекам текут слезы. Блум немного подождал, а затем очень осторожно спросил:

— Мистер Маршалл, а с дочерью вашей что потом было?

— О Господи, — выдохнул он.

— Вы ведь расскажете мне сейчас и о ней тоже?

— Господи, — снова застонал он. — Господи, — и снова начал заламывать руки, а затем быстро закрыл ладонями лицо и начал рассказывать. Голос его глухо звучал сквозь ладони. — Я забрал ее с собой в мотель. Я понимал, что ее обязательно станут искать, и еще подумают, что я похитил ее ради выкупа, свою-то собственную дочь! Я никуда не мог с ней отправиться, нельзя было допустить, чтобы ее кто-нибудь увидел. На ней была все та же ночная рубашка, в которой она была, когда я забрал ее ночью в воскресенье из дома. Я не знал даже, можно ли мне пойти и купить ей что-нибудь из одежды, я вообще представить себе не мог, что делать. Когда в среду я отправился на похороны, то ее я оставил связанной у себя в комнате в мотеле, связанной и с кляпом во рту, свою-то собственную дочь! Я просто не знал, как поступить дальше.

— А почему вы все же пришли на похороны? — спросил Блум.

— Я подумал, что если я буду там, я имею в виду, если я буду там и стану выражать свою скорбь по ней, то никому не придет в голову заподозрить меня, понимаете, что я имею в виду? А затем, когда мы разговаривали с мистером Хоупом, я выяснил, что ему известно о тех моих звонках, а если знает он, то полиции все и подавно известно, разве нет? Итак, мне во что бы то ни стало нужно было выбраться из Калусы, увезти Элли куда-нибудь далеко-далеко от этого места. Но я не знал, куда. Я понимал, что возвращаться обратно в Джорджию с ней мне нельзя, а ничего другого мне на ум не приходило, я не знал, как поступить дальше. Та работа в Джорджии для меня ровным счетом ничего не значила, я мог бы запросто бросить ее, но ведь я вообще не имел представления, куда после всего этого можно было бы податься. Я имею в виду, как мне было можно где-либо найти работу или вообще появиться где-либо на людях вместе с дочкой, когда здесь все уже перевернули вверх дном, разыскивая ее?

Он все еще сидел, закрыв лицо руками. Его слова было трудно расслышать. Блум придвинулся поближе к нему. Я стоял рядом с миссис Гибсон, которая достала из сумочки на редкость изящный, обшитый по краям платочек и промокнула им глаза, а затем спрятала его обратно в сумочку. Щелчок металлического замочка прозвучал в той маленькой камере на манер оглушительного выстрела.