Читаем Рука адмирала полностью

Песенка была всем известной свежей любимой народной песенкой. В ней рассказывалась история одной рабочей девушки, которая на этом заводе встретила своего суженого — Сеньку.

Песенка трогательно рассказывала о том, как был разрушен завод во время революции, как потом рабочие, те, кто был привязан к старому пепелищу, взялись за его восстановление, как после долгих скитаний по стране девушка встретила своего Сеньку на том же старом милом кирпичном заводе.

Прошли годы лихолетья. И о наступлении новой счастливой эры пел звонкий голос Ваньки… Эти слова находили отклик в каждом сердце слушателя. В счастье верили все бедняки, наполнявшие этот вагон. Они тоже мечтали о конце испытаний, голода, гнета. Вот почему слова простой знакомой родной песенки, пропетые так музыкально и выразительно, глубоко волновали сердца.

И когда замолкли последние слова, примолкшие люди негромко заапплодировали и стали выглядывать из своих углов, чтобы увидеть поющих. В конце вагона стояли наши приятели — Митька и Ванька — босые, оборванные, без шапок.

Шум разговоров еще не успел восстановиться, как опять раздался ясный голос Ваньки:

— Мить… Слышь ка, Митька?

— Чего тебе?

— А ты не знаешь, чего это в Типлисе дом с мамкой Сталина так здорово стерегут?

— Не, не знаю… А чего?

В тишину притихшего вагона врезался театральный шопот:

— А это, чтобы, избави Бог, она второго Сталина на наше несчастье не родила!..

Кое — кто фыркнул. Кто то наверху рассмеялся. А беспризорники уже пели:

На этот раз в вагоне откровенно засмеялись. Несколько бородачей, пожилых крестьян и рабочих переглянулись:

— А и то верно…

— Нет, не говори — в царское время водочка лучше была…

А беспризорники продолжали:

Среди пассажиров пронеслись смешки более откровенные. Песенка била не в бровь, а в глаз, и ядовито высмеивала советские «достижения». Слушатели знали, что только такие вот ребята — беспризорники и могут петь эти песенки: что с них возьмешь? Голому терять нечего…

— Эй, Митька? опять раздалось в тишине.

— А?

— А ну — разгадай ка загадку?

— Ну?

— Что такое: сверху перушки, а внизу — страшно.

— Как, как говоришь?

— А вот: сверху перушки, а под низом страшно.

— Гм… Митька с недоумением почесал свои рыжие вихры. Слушатели с любопытством и усмешками переглянулись.

— Ну?…

— А чорт его знает… Постой, постой!.. Ага!.. Это, видать, в Москве: воробей, который на крышу ГПУ сел… Верно?

В вагоне засмеялись.

— Здорово Митька! Ты, видать, здорово вумный… Ягода[38] бы в жисть не догадался… Вот, видать, потому, что он был несообразительный — его и шлепнули. А тебе, Митька, помирать охота?

— Что ты — опупел что ли? За что мне помирать?

— Как так за что? А за Сталина?

— За Сталина… Да ни в жисть!..

— Вот тот то, браток, и есть: За Сталина никто у нас помирать не хотит, а от Сталина — ох, как многие помирают!..

На этот раз никто не засмеялся — шутка была слишком сильной. Но беспризорники не дали времени слушателям для испуга. В молчание вагона ворвались задорные слова:

Митька широко раскрыл рот и выбивал мотив пальцами по зубам. Это на языке беспризорников называлось: быть «зубариком». На фоне этого «аккомпанимента» Ванька «выкомаривал»:

Пассажиры смеялись. А песенка лилась дальше:

И вдруг:

— Ты чего, сучья твоя душа, нарочито сурова прервал песню Митька, нашу родную советскую власть срамишь? А? В ГПУ, что ли, захотелось?

— А что ж ей в зубы глядеть то? — Огрызнулся Ванька. Я с ей в земельной программе не согласен!

— Как, как ты сказал? удивленно переспросил Митька. Да ты сам понимаешь ли слова энти? Сбрендил что ли? Какая же это зе-мель-на-я про-грам-ма?