Читаем Руфь полностью

Не стоит думать, что все произошло быстро, просто мы пропустили промежуточные ступени. После того воскресенья, когда мистер Беллингем выслушал сообщение об интересовавшей его панели, он не пришел в церковь Святого Николая ни через неделю, ни через две, но в третье воскресенье все-таки прошелся с Руфью, но заметил ее раздражение и поспешил удалиться. Она же так хотела, чтобы он вернулся, что весь остаток дня проскучала, пытаясь понять, почему небольшая прогулка с таким добрым воспитанным человеком, как мистер Беллингем, казалась чем-то неправильным. Глупо постоянно смущаться. Если он когда-нибудь заговорит с ней снова, не надо думать о том, что могут сказать окружающие, надо просто наслаждаться приятными речами и живым интересом. Но, скорее всего, он больше не обратит на нее внимания: она вела себя очень неучтиво и неприветливо, чем наверняка обидела его. В следующем месяце исполнится шестнадцать лет, а она все еще держится по-детски неловко. Так Руфь отчитывала себя после расставания с мистером Беллингемом, а в результате в следующее воскресенье держалась в десять раз скованнее и краснела ярче, отчего (так показалось мистеру Беллингему) выглядела еще прекраснее. Джентльмен предложил спутнице возвратиться домой не коротким путем, по Хай-стрит, а совершить небольшую прогулку по лугам Лизоус. Поначалу Руфь отказалась, но потом, спросив себя, почему не хочет согласиться с тем, что разум и познания (ее познания) оценивали как вполне невинное, заманчивое и приятное времяпровождение, приняла предложение, а едва оказавшись в окружавших город лугах, совсем забыла о недавних сомнениях и неловкости – больше того, испытала восторг от чудесного, почти весеннего февральского дня и едва не забыла о присутствии мистера Беллингема. Среди зарослей жухлой прошлогодней травы уже показались первые бледные звездочки примул, а в живых изгородях зазеленели свежие листочки. Здесь и там по берегам по-февральски полноводного ручья ярко желтел прелестный чистотел. Солнце низко стояло над горизонтом, и Руфь, поднявшись на возвышенность, не сдержала восхищенного возгласа при виде мягкого сияния неба за сиреневой дымкой, в то время как голый коричневый лес на первом плане в золотом закатном тумане был наполнен почти металлическим блеском. Путь по лугам составлял не больше трех четвертей мили, однако прогулка заняла почти целый час. Руфь повернулась к мистеру Беллингему, чтобы поблагодарить за доброту и чудесный подарок, однако прямой, откровенно восхищенный взгляд до такой степени ее смутил, что, едва попрощавшись, со стремительно бьющимся, наполненным счастьем сердцем она поспешно вошла в дом.

«Как странно, – подумала Руфь вечером. – Почему чудесная прогулка кажется не то чтобы неправильной, но и не совсем правильной. Я не гуляла в рабочее время, что было бы нехорошо, но по воскресеньям позволено ходить куда угодно, – посетила службу, а значит, не пренебрегла долгом. Интересно, если бы я гуляла с Дженни, то испытывала бы те же чувства? Наверное, со мной что-то не так, если чувствую себя виноватой, не сделав ничего плохого. И все же я готова благодарить Бога за счастье весенней прогулки. А матушка всегда говорила, что невинные удовольствия приносят пользу».

Руфь еще не понимала, что особое очарование придавало путешествию присутствие мистера Беллингема, а когда, после множества неторопливых воскресных прогулок, смогла бы это понять, то уже настолько погрузилась в особое настроение, что не захотела задавать себе неудобные вопросы.

– Откройся мне, Руфь, как открылась бы брату. Позволь, если смогу, помочь, – сказал ей однажды спутник.

Мистер Беллингем действительно постарался понять, каким образом столь мелкая, незначительная личность, как модистка миссис Мейсон, смогла внушить ученице глубокий ужас. Рассказ о некоторых откровенных проявлениях недовольства начальницы вызвал глубокое негодование. Он решительно заявил, что впредь не позволит матушке заказывать платья у жестокой мастерицы и убедит всех знакомых дам отказаться от ее услуг. Руфь испугалась суровых последствий своих субъективных замечаний и принялась с такой страстью умолять мистера Беллингема сжалиться, как будто джентльмен мог буквально исполнить свои угрозы.

– Честное слово, сэр, я была не права. Пожалуйста, сэр, не сердитесь. В основном она относится к нам очень хорошо, лишь иногда сердится. А ведь мы сами, случается, напрашиваемся на недовольство. Например, я – то и дело вынуждена переделывать работу, а вы не представляете, до какой степени необходимость распарывать вредит ткани, особенно шелку. А миссис Мейсон приходится отвечать за нашу нерадивость. Я так жалею, что вообще пожаловалась. Прошу, сэр, не говорите ничего матушке. Миссис Мейсон так дорожит заказами от нее!

– Хорошо, в этот раз ничего не скажу, – согласился мистер Беллингем, вспомнив, насколько сложно будет объяснить источник достоверных сведений о положении в мастерской миссис Мейсон. – Но если она снова позволит себе вас притеснять, то я за себя не отвечаю.